4 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Здесь все теперь воспоминанье

Цветаева Анастасия. Воспоминания
Часть десятая. Юность. Москва. Крым. Москва.
Глава 48. Вечер у Богаевских. Стихи Марины и Макса

ГЛАВА 48. ВЕЧЕР У БОГАЕВСКИХ. СТИХИ МАРИНЫ И МАКСА

Сегодня у Богаевских вечер. За нами придет Макс пешком из Коктебеля. Мой дом по пути с горы, и мы вместе зайдем за Мариной.

Друзей у Богаевских – весь цвет Феодосии, Крыма и обеих столиц. Руками трудолюбивой хозяйки, бережливой, умелой, искусной, в скромном доме художника цветут гостеприимство и хлебосольство, два вечно благоуханных цветка.

Мы входим к Богаевским. Уличка темна. Висячий фонарь, как у Пушкина на Страстной площади. Как у венецианских подъездов. Макс еще на пороге:

– Не опоздать нельзя было. Когда за Асей заходишь, она говорит: «Макс, погоди, я только выкупаю Андрюшу». А когда за Мариной зайдешь, она говорит: «Макс, минуточку, я только вымою голову, и пойдем».

Смех. Наши протесты.

Но Маринина голова озарена столь пышными волосами, что мне ясна ее спешка, их только что просушили.

Когда волосы легким шатром рассыпаны вокруг головы, их дуновение – у щек, ты в них как в шапке-невидимке. Они отводят глаза от твоего смущения и неуменья идти, здороваться, кланяться, этой дурацкой муки, не проходящей с самого детства. И еще, может быть, оттого, что волосы эти красивы, и пока ими любуются, то не видят тебя – ни глаз, ни рта, которые смущаются и тоскуют. Даже просто идти легче, когда у тебя пышные волосы. Они точно несут тебя.

Как хороша Марина! В темно-лиловом платье, в аметистовом ожерелье. От черты светлых волос над бровями еще зеленее глаза.

И над нею, над всеми нами – тучи, облака, кроны дерев Богаевского, и если даже скалы, то и они как будто отражены в каких-то небесных озерах. И почему-то помнится римская Кампанья, та, что по пути к катакомбам, та, что словно волшебной кистью рассказана в отрывке романа «Рим» Гоголя, резцом запечатлена в памяти.

Хозяин, Константин Федорович, невысокий, тонкий, в сером костюме; легкая седина тронула его волосы и пышные усы, длиннее, чем носят. Узкое лицо, со впадинами у щек, длинный неправильный нос и большие, карие, печальные глаза под тяжелыми веками, под густыми бровями. Он весь — скромность и благожелательство, он говорит очень мало, и всегда остроумно и неожиданно. Его шутки очищены от тех привычных иронии и сарказмов, коими блещет век.

Жозефина Густавовна – противоположность мужу. Стройный стан, правильные черты, синева сияющих глаз. Молодость позади, но идет тихая, победоносная зрелость. Еще далеко до заката, и жизнь как полная чаша, поднесенная к благодарным устам.

У Богаевского высокая, просторная мастерская, огромные окна; по стенам словно залетели дымным закатным пожаром и застыли, войдя в тонкие деревянные рамы, клубящиеся лиловые тучи; и, светлея и тая облаками, парит над вошедшим древнее киммерийское небо – над узкими полосками внизу простелившейся смутной земли.

По стенам, как рассыпавшиеся книжные полки, ряды стоящих в скромной замкнутости этюдов всех величин: это заботливая рука жены художника учреждает порядок в бурном творчестве мужа.

Нас зовут к чаю. Я запомнила убранство стола, и изысканное, и простое. Мне чудится флорентийский фаянс, мне видятся темные, тяжелые, изумительной расцветки и узоров цветочные вазы. Шутки парят над трапезой. Здесь парадоксы в ходу, как цвет лип в июне, ими полна беседа, их узор также трудно восстановить.

В уголку дивана двое: темноволосый, худой грек -талантливый, известный художник Михаил Пелапидович Латри – и Сережа Эфрон. Они тихо беседуют. Это прообраз сухо тлеющегб огня зрелости и пылающей юности.

У рояля палисандрового дерева жена Латри Ариадна Николаевна. Она поет старинный романс. Мы много раз говорили вдвоем одни стихи Марины, тогда написанные: «Восклицательный знак». Они не сохранились. Только в моей памяти. Увы, время стольких десятилетий унесло две строкЛ Мне пошел восьмидесятый год, и нет надежд вспомнить. Но если я не запишу их, то и остальные строки погибнут.

Сам не ведая как,
Ты слетел без раздумья,
Знак любви и безумья,
Восклицательынй знак!
Застающий врасплох
Тайну каждого…
Заключительный вздох!
В небо кинутый флаг
– Вызов смелого жеста.
Знак вражды и протеста
Восклицательный знак!

Мы читаем любимые слушателями стихи Марины, которые также не напечатаны. Вот одно, запомнившееся:

В огромном липовом саду
– Невинном и старинном
– Я с мандолиною иду
В наряде очень длинном.
Вдыхая теплый запах нив
И зреющей малины,
Едва придерживая гриф
Старинной мандолины.
Пробором кудри разделив…
Тугого шелка шорох,
Глубоко вырезанный лиф
И юбка в пышных сборах.
Мой шаг изнежен и устал,
И стан, как гибкий стержень,
Склоняется на пьедестал,
Где кто-то ниц повержен.
Упавшие колчан и лук
На зелени так белы!
И топчет узкий мой каблук
Невидимые стрелы.
А там, на маленьком холме
За каменной оградой,
Навеки отданный зиме
И веющий Элладой,
Покрытый временем, как льдом,
Живой каким-то чудом —
Двенадцатиколонный дом
С террасами над прудом.
Над каждою колонной в ряд
Двойной взметнулся локон,
И бриллиантами горят
Его двенадцать окон.
Стучаться в них – напрасный труд:
Ни тени в галерее.
Ни тени в залах.
Сонный пруд
Откликнется скорее.
О где вы, где вы, нежный граф?
О, Дафнис, вспомни Хлою!
Вода волнуется, приняв
Живое за былое.
И принимает, лепеча,
В прохладные объятья
Живые розы у плеча
И розаны на платье.
Уста, еще алее роз,
И цвета листьев – очи…
И золото моих волос
В воде еще золоче!
О, день без страсти и без дум,
Старинный и весенний!
Девического платья шум
О ветхие ступени…

Голоса одобрения. Я помню стоящего Макса, его взброшенную на уровень груди, полукругом обнявшую воздух ладонь и голос его, гулкий и медленный:

Из страны, где солнца свет
Льется с неба сух и жарок,
Я привез тебе в подарок
Пару звонких кастаньет

Тихое, драматическое расставание с тою, которую он любил и отдал:

Здесь все теперь – воспоминанье,
Здесь все мы видели вдвоем,
Здесь наши мысли, как журчанье
Двух струй, бегущих в водоем.
Я слышу Вашими ушами,
Я вижу Вашими глазами,
Звук Вашей речи на устах,
Ваш робкий жест в моих руках.
Я б из себя все впечатленья
Хотел по-Вашему понять,
Певучей рифмой их связать
И в стих вковать их отраженье.
Но только нет…
Продленный миг
Есть ложь…
И беден мой язык.

Мы выходим от Богаевских толпой. Темная ночь. Ветер с моря рвет дерево и качает висячий фонарь. Первым прощается Людвиг. Он живет где-то у Карантина. У его матери, простой, бедной женщины, домик. Мы с Максом доводим Сережу с Мариной до их горки, Макс идет проводить меня. Но вместо этого оказываемся на молу у бурного моря.

– Макс, скажи мне, что делается с детьми и в отрочестве, что так можно захлебываться безвкусицей?

– Это не только в отрочестве бывает, – уютно, убедительно, с аппетитом, медленным упоенным от юмора голосом

– Макс. – Мы шли по Парижу с Бальмонтом, и я сказал ему: «Константин! Ты же настоящий поэт, почему же ты печатаешь столько, – голос Макса стал мед, – плохих стихов?» Он вспыхнул (в нем же ирландская кровь) – и мне через плечо, уничтожающе: «А ты знаешь, сколько я их н е печатаю?»

– Какая прелесть! – кричу я в уют Максиного смеха и в волны, спасаясь от них в Макса, круто заворачивая назад, к земле, из моря. – Он чудный, Бальмонт, да? А знаешь, что я люблю, про море? Как Гончаров вышел на корабле в бурю на палубу («Величественная картина», как в «Девятый вал» Айвазовского) и сказал: «Какое безобразие!» – и ушел в каюту. Тоже был душенька-человек…

Степь, Максовы холмы, пологие, полоса заката и первые звезды. И тот самый сумрак, светло сгущающийся, который сине-зелено светлеет на Максовых акварелях в его Киммерии.

Письмо

Я соблюдаю обещанье
И замыкаю в четкий стих
Мое далекое послание.
Пусть будет он как вечер тих,
Как стих «Онегина» прозрачен,
Порою слаб, порой удачен,
Пусть звук речей журчит ярчей,
Чем быстро шепчущий ручей.
Вот я опять один в Париже
В кругу привычной старины.
Кто видел вместе те же сны,
Становится невольно ближе.
В туманах памяти отсель
Поет знакомый ритурнель.

Всю цепь промчавшихся мгновений
Я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,
И жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками,
И Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч,
И Вашу медленную речь,
И платье цвета Эвкалипта,
И ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах,
Царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз —
Осенний цвет листвы &#151 топаз.

Рассвет. Я только что вернулся.
На веках &#151 ночь. В ушах &#151 слова.
И сон в душе, как кот, свернулся..
Письмо. От Вас?
Едва-едва
В неясном свете вижу почерк —
Кривых каракуль смелый очерк.
Зажег огонь. При свете свеч
Глазами слышу Вашу речь.
Вы снова здесь? О, говорите ж.
Мне нужен самый звук речей.
В озерах памяти моей
Опять гудит подводный Китеж,
И легкий шелест дальних слов
Певуч, как гул колоколов.

Для нас Париж был ряд преддверий
В просторы всех веков и стран,
Легенд, историй и поверий.
Как мутно-серый океан,
Париж властительно и строго
Шумел у нашего порога.
Мы отдавались, как во сне,
Его ласкающей волне.
Мгновенья полные, как годы.
Как жезл сухой, расцвел музей.
Прохладный мрак больших церквей.
Орган. Готические своды.
Толпа: потоки глаз и лиц.
Припасть к земле. Склониться ниц..

Любить без слез, без сожаленья,
Любить, не веруя в возврат.
Чтоб было каждое мгновенье
Последним в жизни. Чтоб назад
Нас не влекло неудержимо,
Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,
Прошла, развеялась. И пусть
Вечерне-радостная грусть
Обнимет нас своим запястьем.
Смотреть, как тают без следа
Остатки грез, и никогда
Не расставаться с грустным счастьем,
И, подойдя к концу пути,
Вздохнуть и радостно уйти.

Здесь все теперь воспоминанье,
Здесь все мы видели вдвоем,
Здесь наши мысли, как журчанье
Двух струй, бегущих в водоем.
Я слышу Вашими ушами,
Я вижу Вашими глазами,
Звук Вашей речи на устах,
Ваш робкий жест в моих руках.
Я б из себя все впечатленья
Хотел по-Вашему понять,
Певучей рифмой их связать
И в стих вковать их отраженье.
Но только нет. Продленный миг
Есть ложь. И беден мой язык.

Читать еще:  Воспоминания о родителях стихи

И все мне снится день в Версале,
Тропинка в парке между туй,
Прозрачный холод синей дали,
Безмолвье мраморных статуй,
Фонтан и кони Аполлона,
Затишье парка Трианона,
Шероховатость старых плит, —
(Там мрамор сер и мхом покрыт).
Закат, как отблеск пышной славы
Давно отшедшей красоты,
И в вазах каменных цветы,
И глыбой стройно-величавой —
Дворец: пустынных окон ряд
И в стеклах пурпурный закат.

Я помню тоже утро в Halle‘e,
Когда у Лувра на мосту
В рассветной дымке мы стояли.
Я помню рынка суету,
Собора слизистые стены,
Капуста, словно сгустки пены,
«Как солнца» тыквы и морковь,
Густые, черные, как кровь,
Корзины пурпурной клубники,
И океан живых цветов —
Гортензий, лилий, васильков,
И незабудок, и гвоздики,
И серебристо-сизый тон,
Обнявший нас со всех сторон.

Я буду помнить Лувра залы,
Картины, золото, паркет,
Статуи, тусклые зеркала,
И шелест ног, и пыльный свет.
Для нас был Грез смешон и сладок,
Но нам так нравился зато
Скрипучий шелк чеканных складок
Темно-зеленого Ватто.
Буше &#151 изящный, тонкий, лживый,
Шарден &#151 интимный и простой,
Коро &#151 жемчужный и седой,
Милле &#151 закат над желтой нивой,
Веселый лев &#151 Делакруа,
И в Saint-Germain l’Auxerroy —

Vitraux &#151 камней прозрачный слиток:
И аметисты, и агат.
Там ангел держит длинный свиток,
Вперяя долу грустный взгляд.
Vitraux мерцают, точно крылья
Вечерней бабочки во мгле.
Склоняя голову в бессильи,
Святая клонится к земле
В безумьи счастья и экстаза.
Tete lnconnue! Когда и кто
Нашел и выразил в ней то
В движеньи плеч, в разрезе глаза,
Что так меня волнует в ней,
Как и в Джоконде, но сильней?

Леса готической скульптуры!
Как жутко все и близко в ней.
Колонны, строгие фигуры
Сибилл, пророков, королей.
Мир фантастических растений,
Окаменелых привидений,
Драконов, магов и химер.
Здесь все есть символ, знак, пример.
Какую повесть зла и мук вы
Здесь разберете на стенах?
Как в этих сложных письменах
Понять значенье каждой буквы?
Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч.
Закрыта дверь. Потерян ключ.

Мир шел искать себе обитель,
Но на распутьи всех дорог
Стоял лукавый Соблазнитель.
На нем хитон, на нем венок,
В нем правда мудрости звериной:
С свиной улыбкой взгляд змеиный.
Призывно пальцем щелкнул он,
И мир, как Ева, соблазнен.
И этот мир &#151 Христа Невеста —
Она решилась и идет:
В ней все дрожит, в ней все поет,
В ней робость и бесстыдство жеста,
Желанье, скрытое стыдом,
И упоение грехом.

Есть беспощадность в примитивах.
У них для правды нет границ —
Ряды позорно некрасивых,
Разоблаченных кистью лиц.
В них дышит жизнью каждый атом:
Фуке &#151 безжалостный анатом —
Их душу взял и расчленил,
Спокойно взвесил, осудил
И распял их в своих портретах.
Его портреты казнь и месть,
И что-то дьявольское есть
В их окружающих предметах
И в хрящеватости ушей,
В глазах и в линии ноздрей.

Им мир Редона так созвучен.
В нем крик камней, в нем скорбь земли,
Но саван мысли сер и скучен.
Он змей, свернувшийся в пыли.
Рисунок грубый, неискусный.
Вот Дьявол &#151 кроткий, странный, грустный.
Антоний видит бег планет:
«Но где же цель?»
&#151 Здесь цели нет.
Струится мрак и шепчет что-то,
Легло молчанье, как кольцо,
Мерцает бледное лицо
Средь ядовитого болота,
И солнце, черное как ночь,
Вбирая свет, уходит прочь.

Как горек вкус земного лавра.
Родэн навеки заковал
В полубезумный жест Кентавра
Несовместимость двух начал.
В безумьи заломивши руки,
Он бьется в безысходной муке,
Земля и стонет и гудит
Под тяжкой судоргой копыт.
Но мне понятна беспредельность,
Я в мире знаю только цельность,
Во мне зеркальность тихих вод,
Моя душа как небо звездна,
Кругом поет родная бездна, —
Я весь и ржанье, и полет!

Я поклоняюсь вам, кристаллы,
Морские звезды и цветы,
Растенья, раковины, скалы
(Окаменелые мечты
Безмолвно грезящей природы),
Стихии мира: Воздух, Воды,
И Мать-Земля и Царь-Огонь!
Я духом Бог, я телом конь.
Я чую дрожь предчувствий вещих,
Я слышу гул идущих дней,
Я полон ужаса вещей
Враждебных, мертвых и зловещих,
И вызывают мой испуг
Скелет, машина и паук.

Есть злая власть в душе предметов,
Рожденных судоргой машин.
В них грех нарушенных запретов,
В них месть рабов, в них бред стремнин.
Для всех людей одни вериги:
Асфальты, рельсы, платья, книги,
И не спасется ни один
От власти липких паутин.

Но мы, свободные кентавры,
Мы мудрый и бессмертный род,
В иные дни у брега вод
Ласкались к нам ихтиозавры.
И мир мельчал. Но мы росли.
В нас бег планет, в нас мысль Земли!

Максимилиан Волошин — Письмо: Стих

Я соблюдаю обещанье
И замыкаю в четкий стих
Мое далекое посланье.
Пусть будет он как вечер тих,
Как стих «Онегина» прозрачен,
Порою слаб, порой удачен,
Пусть звук речей журчит ярчей,
Чем быстро шепчущий ручей…
Вот я опять один в Париже
В кругу привычной старины…
Кто видел вместе те же сны,
Становится невольно ближе.
В туманах памяти отсель
Поет знакомый ритурнель.

Вот цепь промчавшихся мгновений
Я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,
И жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками,
И Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч,
И Вашу медленную речь,
И платье цвета эвкалипта,
И ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах,
Царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз —
Осенний цвет листвы — топаз.

Рассвет. Я только что вернулся.
На веках — ночь. В ушах — слова.
И сон в душе, как кот, свернулся…
Письмо… От Вас?
Едва-едва
В неясном свете вижу почерк —
Кривых каракуль смелый очерк.
Зажег огонь. При свете свеч
Глазами слышу Вашу речь.
Вы снова здесь? О, говорите ж.
Мне нужен самый звук речей…
В озерах памяти моей
Опять гудит подводный Китеж,
И легкий шелест дальних слов
Певуч, как гул колоколов.

Гляжу в окно сквозь воздух мглистый.
Прозрачна Сена… Тюильри…
Монмартр и синий, и лучистый.
Как желтый жемчуг — фонари.
Хрустальный хаос серых зданий…
И аромат воспоминаний,
Как запах тлеющих цветов,
Меня пьянит. Чу! Шум шагов…
Вот тяжкой грудью парохода
Разбилось тонкое стекло,
Заволновалось, потекло…
Донесся дальний гул народа;
В провалах улиц мгла и тишь.
То день идет… Гудит Париж.

Для нас Париж был ряд преддверий
В просторы всех веков и стран,
Легенд, историй и поверий.
Как мутно-серый океан,
Париж властительно и строго
Шумел у нашего порога.
Мы отдавались, как во сне,
Его ласкающей волне.
Мгновенья полные, как годы…
Как жезл сухой, расцвел музей…
Прохладный мрак больших церквей…
Орган… Готические своды…
Толпа: потоки глаз и лиц…
Припасть к земле… Склониться ниц…

Любить без слез, без сожаленья,
Любить, не веруя в возврат…
Чтоб было каждое мгновенье
Последним в жизни. Чтоб назад
Нас не влекло неудержимо,
Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,
Прошла, развеялась… И пусть
Вечерне-радостная грусть
Обнимет нас своим запястьем.
Смотреть, как тают без следа
Остатки грез, и никогда
Не расставаться с грустным счастьем,
И, подойдя к концу пути,
Вздохнуть и радостно уйти.

Здесь всё теперь воспоминанье,
Здесь всё мы видели вдвоем,
Здесь наши мысли, как журчанье
Двух струй, бегущих в водоем.
Я слышу Вашими ушами,
Я вижу Вашими глазами,
Звук Вашей речи на устах,
Ваш робкий жест в моих руках.
Я б из себя все впечатленья
Хотел по-Вашему понять,
Певучей рифмой их связать
И в стих вковать их отраженье.
Но только нет… Продленный миг
Есть ложь… И беден мой язык.

И всё мне снится день в Версале,
Тропинка в парке между туй,
Прозрачный холод синей дали,
Безмолвье мраморных статуй,
Фонтан и кони Аполлона.
Затишье парка Трианона,
Шероховатость старых плит, —
(Там мрамор сер и мхом покрыт).
Закат, как отблеск пышной славы
Давно отшедшей красоты,
И в вазах каменных цветы,
И глыбой стройно-величавой —
Дворец: пустынных окон ряд
И в стеклах пурпурный закат.

Я помню тоже утро в Hall’e,
Когда у Лувра на мосту
В рассветной дымке мы стояли.
Я помню рынка суету,
Собора слизистые стены,
Капуста, словно сгустки пены,
«Как солнца» тыквы и морковь,
Густые, черные, как кровь,
Корзины пурпурной клубники,
И океан живых цветов —
Гортензий, лилий, васильков,
И незабудок, и гвоздики,
И серебристо-сизый тон,
Обнявший нас со всех сторон.

Я буду помнить Лувра залы,
Картины, золото, паркет,
Статуи, тусклые зеркала,
И шелест ног, и пыльный свет.
Для нас был Грёз смешон и сладок,
Но нам так нравился зато
Скрипучий шелк чеканных складок
Темно-зеленого Ватто.
Буше — изящный, тонкий, лживый,
Шарден — интимный и простой,
Коро — жемчужный и седой,
Милле — закат над желтой нивой,
Веселый лев — Делакруа,
И в Saint-Germain l’Auxerroy –

Vitreaux [1] — камней прозрачный слиток:
И аметисты, и агат.
Там, ангел держит длинный свиток,
Вперяя долу грустный взгляд.
Vitreaux мерцают, точно крылья
Вечерней бабочки во мгле…
Склоняя голову в бессильи,
Святая клонится к земле
В безумьи счастья и экстаза…
Tete Inconnue [2]! Когда и кто
Нашел и выразил в ней то
В движеньи плеч, в разрезе глаза,
Что так меня волнует в ней,
Как и в Джоконде, но сильней?
_____________
[1] — Витражи (фр.).
[2] — Голова неизвестной (фр.).

Леса готической скульптуры!
Как жутко всё и близко в ней.
Колонны, строгие фигуры
Сибилл, пророков, королей…
Мир фантастических растений,
Окаменелых привидений,
Драконов, магов и химер.
Здесь всё есть символ, знак, пример.
Какую повесть зла и мук вы
Здесь разберете на стенах?
Как в этих сложных письменах
Понять значенье каждой буквы?
Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч…
Закрыта дверь. Потерян ключ.

Мир шел искать себе обитель,
Но на распутьи всех дорог
Стоял лукавый Соблазнитель.
На нем хитон, на нем венок,
В нем правда мудрости звериной:
С свиной улыбкой взгляд змеиный.
Призывно пальцем щелкнул он,
И мир, как Ева, соблазнен.
И этот мир — Христа Невеста —
Она решилась и идет:
В ней всё дрожит, в ней всё поет,
В ней робость и бесстыдство жеста,
Желанье, скрытое стыдом,
И упоение грехом.

Читать еще:  Как поминать усопших в их день рождения

Есть беспощадность в примитивах.
У них для правды нет границ —
Ряды позорно некрасивых,
Разоблаченных кистью лиц.
В них дышит жизнью каждый атом:
Фуке — безжалостный анатом —
Их душу взял и расчленил,
Спокойно взвесил, осудил
И распял их в своих портретах.
Его портреты казнь и месть,
И что-то дьявольское есть
В их окружающих предметах
И в хрящеватости ушей,
В глазах и в линии ноздрей.

Им мир Рэдона так созвучен…
В нем крик камней, в нем скорбь земли,
Но саван мысли сер и скучен.
Он змей, свернувшийся в пыли.
Рисунок грубый, неискусный…
Вот Дьявол — кроткий, странный, грустный.
Антоний видит бег планет:
«Но где же цель?»
— Здесь цели нет…
Струится мрак и шепчет что-то,
Легло молчанье, как кольцо,
Мерцает бледное лицо
Средь ядовитого болота,
И солнце, черное как ночь,
Вбирая свет, уходит прочь.

Как горек вкус земного лавра…
Родэн навеки заковал
В полубезумный жест Кентавра
Несовместимость двух начал.
В безумьи заломивши руки,
Он бьется в безысходной муке,
Земля и стонет и гудит
Под тяжкой судоргой копыт.
Но мне понятна беспредельность,
Я в мире знаю только цельность,
Во мне зеркальность тихих вод,
Моя душа как небо звездна,
Кругом поет родная бездна, —
Я весь и ржанье, и полет!

Я поклоняюсь вам, кристаллы,
Морские звезды и цветы,
Растенья, раковины, скалы
(Окаменелые мечты
Безмолвно грезящей природы),
Стихии мира: Воздух, Воды,
И Мать-Земля и Царь-Огонь!
Я духом Бог, я телом конь.
Я чую дрожь предчувствий вещих,
Я слышу гул идущих дней,
Я полон ужаса вещей,
Враждебных, мертвых и зловещих,
И вызывают мой испуг
Скелет, машина и паук.

Есть злая власть в душе предметов,
Рожденных судоргой машин.
В них грех нарушенных запретов,
В них месть рабов, в них бред стремнин.
Для всех людей одни вериги:
Асфальты, рельсы, платья, книги,
И не спасется ни один
От власти липких паутин.
Но мы, свободные кентавры,
Мы мудрый и бессмертный род,
В иные дни у брега вод
Ласкались к нам ихтиозавры.
И мир мельчал. Но мы росли.
В нас бег планет, в нас мысль Земли!

«У меня нет возможности повидать мир, поэтому я пишу о путешествиях, которых никогда не было»

«Меня зовут Таня. И я пишу о путешествиях, которых никогда не было. Сейчас у меня нет возможности повидать мир, но это не мешает мне представлять его во всех красках. В моей голове появляются рассказы-телепорты, которые хоть и на пару минут, но переносят меня и читателя в эти волшебные места».

Вот такое удивительное письмо получил AdMe.ru. Предлагаем вам прочитать эти маленькие произведения и не упускать из головы тот факт, что все рассказы (во что будет очень сложно поверить) выдуманные. Давайте погрузимся на несколько минут в состояние медитации и представим на себе каждое дуновение ветра, каждый аромат блюда и каждый шумный уголок этих солнечных городов из этих симулякров путешествий. И вы не поверите, как быстро все ваши собственные дорожные воспоминания и ожидание будущих приключений приобретут неимоверный вес. Полетели!

Сегодня ночью я прилетела в Грузию, в аэропорт Кутаиси

Из Харькова самые дешевые билеты. Через несколько часов добираюсь до Батуми к отважному @falay93. Неловкие объятия, пару шуток из разряда «чего тебе дома не сиделось» и «свалилось счастье на мою голову». Бросили вещи и срочно бежим за самыми вкусными хачапури в городе, которые делает грузинка лет 60 в небольшом семейном кафе через 2 квартала.

Солнце беспощадно, приходится прятаться в тени уютных ресторанчиков, обхожу стороной те, что созданы для туристического потока. Нахожу старые, слегка побитые временем, с клеенками на столах и коврами на стенах, но обязательно с историей.

Элизабет Гилберт рассказывала про 3 страны: Италию, Индию, Индонезию. Уверена, что побывай она сперва в Грузии, книга «Ешь, молись, люби» появилась бы раньше.

Эта страна трещит по швам от вкуснейшей еды, духовности и любви. Местное вино настолько вкусное, что приходится напоминать себе, что существует вода. Оно не бьет в голову, а запутывает плохие мысли, чтобы они не нашли дорогу ко мне. Тут начинаешь разговаривать жестами, песнями и сердцем.

Почти уверена, что золотое руно из греческих мифов до сих пор хранят в храме монахи. Я обязательно его найду, но только не сегодня. Сегодня я хочу сидеть за большим столом с людьми, которые говорят сердцем, зажмуриваться от удовольствия, пробуя свежий, пропитанный солнцем виноград, пить маленькими глотками красное сухое, много смеяться и танцевать. Отличный план на сегодня и на всю жизнь. Кажется, такую легкость бытия я смогу вынести.

На этот раз я отправилась в город, где самый большой процент сумасшедших, — в Иерусалим

А вы знали, что тут новые сутки начинаются с закатом солнца? Как по мне, это правильно: лучше начинать их с желания прогуляться по прохладным улицам или отправиться на поиски приключений на память или на свою голову, чем с желания убить все, что состоит из атомов, и кофе внутривенно.

В фильме «Царство небесное» герой прибывает в город и ждет просветления там, где распяли Христа. Я же жду чуда и просветления на террасе небольшого кафе с живой музыкой:

«Я ждала тебя, где же ты был?
Я ждал тебя здесь.
Я стою на горе.
Как многие до меня.
Как многие после меня.
Но сейчас я разговариваю с Богом».

И пусть мне кажется, что это слишком эксцентричный способ назначить встречу, мы расходимся хорошими друзьями и обещаем еще раз поговорить, только обязательно неожиданно. А сейчас я просто иду спать. Слушаю шелест утренних звезд, и в маленькой девочке постепенно укладывается огромное море.

Любой маньяк мог бы с легкостью заманить меня в Стамбул, если бы пообещал отвести на старый рынок

Есть у меня небольшая слабость перед древними шкатулками, старыми украшениями и традиционной керамикой.

Стамбул — это идеальное место для тех, кто любит ходить по узким улочкам, копаться в горах хлама в поисках сокровища на рынках и наслаждаться ароматной и пряной турецкой едой с чашкой хорошо сваренного турецкого кофе. Город проникает и погружает, растворяет и меняет, делает частью себя или остается в тебе. Хочется привезти сюда самых любимых и близких людей, потому что как это вообще можно вынести самой, а?

Карри, кардамон, фенхель, сладкий дым кальяна, жареная курица, пряный соус для кебаба, оливковое масло, которое даже на Крите не пахнет так соблазнительно. Выбираю только древние лотки и стою только в огромных очередях с местными за фалафелем.

В этом городе я поняла, что моя история закончилась. Не в смысле «все кончено, зовите священника, и все тлен». Здесь закончилась история меня несчастливой, меня разваливающейся, одинокой и вечно замерзшей.

Говорите, Барселона — город творчества и вдохновения? Вздор!

Что? Описать туристический минимум?
Собор Святого Семейства — совершенство.
Гауди — гений.
Нигилизм — поза, а не доктрина.

Готический квартал терялся среди причудливых теней, невообразимые арки и мостики бросали тени на стены здешних дворцов. Я была в зачарованном городе. В лабиринте легенды преследовали меня, как и желание попробовать все виды тапасов в городе.

Барселона — город приключений?
Ставьте все фишки на «да»! Все стереотипные возможности попасть в авантюру уже описал Вуди Аллен. Рецепт: красивые женщины + испанское вино + роковой мужчина + еще испанское вино + гипнотическая музыка гитары. Вуаля! Вы в восхитительной передряге.

Барселона — слишком эксцентричный город? Все не в себе, все из себя! Заповеди Барселоны гласят: трогай любимых за руки, кричи от избытка чувств, когда видишь своих людей. Ты — это любовь. Люби себя. Панически люби.
Барселона — колдунья, понимаете? Она проникает под кожу и завладевает твоей душой, а ты этого даже не замечаешь. А что нужно делать в городе, который крадет у тебя душу?
Напиться вина и идти танцевать! А если что не так, вините ведьму-Барселону.

Крит, ну что, заждался?

Беру машину, чтобы исколесить остров вдоль и поперек. Очевидно же, что мне нужно выбросить зеркало заднего вида. Там, куда я еду, не оглядываются назад.

Достопримечательности нельзя видеть сквозь призму их значимости в истории. Во дворце царя Кносса забываю все проштудированные книги по истории искусств. Голубые танцовщицы, перевернутые колонны, вот вы и перестали быть копией без оригинала. Понимаю Крит формами и цветом. Голубой, кирпичный, много белого. и очень вкусно!

Я пью тень вечера и откусываю кусочек мармеладного заката — необходимо выдержать увиденное и не закрывать глаза. Ведь путешествия — это не о том, сколько гигабайтов фотографий и килограммов сувениров ты привезешь с собой. Это о идеях и вдохновении, которые останутся, даже когда сойдет загар. Если ты заходишь в комнату, в которой ты самый умный, значит, ты не в той комнате. Если путешествие не сделало тебя чуть мудрее, не подкинуло парочку правильных мыслей — пора сменить туроператора.

Мой вывод за путешествие: у каждого есть чудесная роскошь — роскошь ломаться. Совсем расклеиться, свернуться в клубочек в углу комнаты, отрастить иголки и красить глаза тушью только для того, чтобы она драматично растекалась. А кто говорил, что это весело и увлекательно? Но иногда необходимо. Не надо никому ничего объяснять, если не хочется. Не надо выжимать себя до косточек, как виноград, чтобы остановить идею, которая тянется толстой нитью через все мысли: «С тобой что-то не так».

Да все так. Абсолютно!

На самом деле я нахожусь на Шри-Ланке

Нос и щеки уже слегка загорели, а волосы пропитаны солью и кокосовым маслом. С утра медитация и 2 часа серфинга, в обед лангустины и книжки в мягком переплете. Вечером прогулка по колоритным местным магазинчикам и кафешкам. Ближе к ночи мы с Ярославой собираем в корзину фрукты, розовое вино и идем встречать закат на пляж. Нам кажется, что красивее ничего в жизни не бывает и не будет, но каждый раз это место удивляет все больше.

Самое время строить планы на завтра. Думаю, махнем на скутерах к тому самому храму, о котором нам рассказывал тот продавец специй, вспомнила? Осознание момента здесь и сейчас и бесконечная благодарность за все, что когда-либо происходило со мной, — хорошее и плохое.
Сень, ну еще 5 минуточек, сейчас-сейчас принесу кашку.

А теперь наш вывод по поводу такого колоритного воображаемого путешествия. Как видите, не все могут позволить себе увидеть этот мир. Но если вы тот самый счастливчик, что выезжает за пределы своего дома, своего города, а уж тем более своей страны, то цените каждую секунду, проведенную на чужом клочке культуры. Запоминайте каждую эмоцию, каждый запах, каждое впечатление, которое поджидает нас за каждым последующим углом нового города. Ведь как сказал автор: «Путешествия — это не о том, сколько гигабайтов фотографий и килограммов сувениров ты привезешь с собой. Это о идеях и вдохновении, которые останутся, даже когда сойдет загар».

Читать еще:  Как правильно поминать усопшего на 9 дней

Баллада о детстве

Час зачатья я помню неточно —
Значит память моя однобока,
Но зачат я был ночью, порочно
И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе:
Девять месяцев — это не лет!
Первый срок отбывал я в утробе —
Ничего там хорошего нет.

Спасибо вам, святители,
Что плюнули да дунули,
Что вдруг мои родители
Зачать меня задумали

В те времена укромные,
Теперь — почти былинные,
Когда срока огромные
Брели в этапы длинные.

Их брали в ночь зачатия,
А многих — даже ранее,
А вот живёт же братия,
Моя честна компания!

Ходу, думушки резвые, ходу!
Слова, строченьки милые, слова.
Первый раз получил я свободу
По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил, —
Отыгрался бы на подлеце!
Но родился, и жил я, и выжил:
Дом на Первой Мещанской — в конце.

Там за стеной, за стеночкою,
За перегородочкой
Соседушка с соседочкою
Баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так —
Система коридорная:
На тридцать восемь комнаток —
Всего одна уборная.

Здесь на зуб зуб не попадал,
Не грела телогреечка,
Здесь я доподлинно узнал,
Почём она — копеечка.…

Не боялась сирены соседка,
И привыкла к ней мать понемногу,
И плевал я, здоровый трёхлетка,
На воздушную эту тревогу!

Да не всё то, что сверху, — от Бога,
И народ «зажигалки» тушил;
И как малая фронту подмога —
Мой песок и дырявый кувшин.

И било солнце в три луча,
На чердаке рассеяно,
На Евдоким Кириллыча
И Гисю Моисеевну.

Она ему: «Как сыновья?» —
«Да без вести пропавшие!
Эх, Гиська, мы одна семья —
Вы тоже пострадавшие!

Вы тоже — пострадавшие,
А значит — обрусевшие:
Мои — без вести павшие,
Твои — безвинно севшие».

…Я ушёл от пелёнок и сосок,
Поживал — не забыт, не заброшен,
Но дразнили меня «недоносок»,
Хоть и был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я:
Пленных гонят — чего ж мы дрожим?!
Возвращались отцы наши, братья
По домам — по своим да чужим…

У тёти Зины кофточка
С разводами да змеями —
То у Попова Вовчика
Отец пришёл с трофеями.

Трофейная Япония,
Трофейная Германия…
Пришла страна Лимония,
Сплошная Чемодания!

Взял у отца на станции
Погоны, словно цацки, я,
А из эвакуации
Толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,
Похмелились — потом протрезвели.
И отплакали те, кто дождались,
Недождавшиеся — отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой,
Мы спросили: «Зачем?» — он в ответ:
Мол, коридоры кончаются стенкой,
А тоннели выводят на свет!

Пророчество папашино
Не слушал Витька с корешем —
Из коридора нашего
В тюремный коридор ушёл.

Ну, он всегда был спорщиком,
Припрут к стене — откажется…
Прошёл он коридорчиком —
И кончил «стенкой», кажется.

Но у отцов — свои умы,
А что до нас касательно —
На жизнь засматривались мы
Уже самостоятельно.

Все — от нас до почти годовалых —
«Толковищу» вели до кровянки,
А в подвалах и полуподвалах
Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле,
В «ремеслухе» — живи да тужи:
Ни дерзнуть, ни рискнуть… Но рискнули
Из напильников делать ножи.

Они воткнутся в лёгкие
От никотина чёрные
По рукоятки — лёгкие
Трёхцветные наборные…

Вели дела обменные
Сопливые острожники —
На стройке немцы пленные
На хлеб меняли ножики.

Сперва играли в «фантики»,
В «пристенок» с крохоборами,
И вот ушли романтики
Из подворотен ворами.…

Спекулянтка была номер перший —
Ни соседей, ни бога не труся,
Жизнь закончила миллионершей
Пересветова тётя Маруся.

У Маруси за стенкой говели,
И она там втихую пила…
А упала она возле двери —
Некрасиво так, зло умерла.

И было всё обыденно:
Заглянет кто — расстроится.
Особенно обидело
Богатство метростроевца —

Он дом сломал, а нам сказал:
«У вас носы не вытерты,
А я — за что я воевал?!» —
И разные эпитеты.

Нажива — как наркотика.
Не выдержала этого
Богатенькая тётенька
Маруся Пересветова.…

Было время — и были подвалы,
Было надо — и цены снижали,
И текли куда надо каналы,
И в конце куда надо впадали.

Дети бывших старшин да майоров
До ледовых широт поднялись,
Потому что из тех коридоров
Вниз сподручней им было, чем ввысь.

“В Моё воспоминание”

Евангелия от Матфея 26:20-29; от Марка 14:17-25; от Луки 22:14-23; от Иоанна 13:18-30

«Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и возблагодарив, преломил и сказал: «примите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание».

Также и чашу после вечери, и сказал: «сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание». Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет» (1 Коринфянам 11:23-26).

Накануне Своего распятия Христос находился на рубеже двух заветов и двух великих праздников. Беспорочный Агнец Божий отдавал Себя в жертву за грех, чтобы положить конец системе обрядов в еврейском храме, которые на протяжении тысяч лет указывали на Его смерть! Когда Спаситель вместе с учениками во время Пасхи по еврейскому обычаю вкушал агнца, Он учредил вместо этого праздника служение в память о Cвоей великой жертве, и отныне все последователи Христа во всех странах и во все века призваны были совершать служение, установленное Им – Вечерю Господню.

Пасху праздновали в память об избавлении Израиля из египетского рабства. Вечеря Господня установлена в воспоминание о великом избавлении, которое было оплачено смертью Христа. Ее надлежит совершать до тех пор, пока Христос не придет во второй раз в силе и славе. Соблюдая этот завет, мы должны постоянно вспоминать великое деяние, которое Он совершил ради нас.

На этом священном служении присутствовал Иуда, предатель. Он принял от Иисуса символы Его тела и Его крови, и здесь же, в присутствии Самого Агнца Божьего, предатель вынашивал свои зловещие планы.

Умыв ноги Своим ученикам, Христос доказал: Он видит все, что творится в душе Иуды. «Не все вы чисты» (Иоанна 13:11), – сказал Он. После, когда они возлежали за трапезой, Христос выразился яснее: «Не о всех вас говорю: Я знаю, которых избрал. Но да сбудется Писание: «ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою». Но даже и теперь ученики все еще не подозревали Иуду. И когда они молча ели, Иисус сказал: «Истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня». Услышав такое, ученики изумились и ужаснулись. Страх и тревога овладели ими. Каждый начал заглядывать в свое сердце, чтобы проверить, не таится ли в нем какое-либо недовольство Господом. Один за другим ученики с трепетом спрашивали: «Не я ли, Господи?» Но Иуда молчал. Тогда Иоанн с глубокой болью спросил: «Господи! Кто это?» И Иисус ответил: «Опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня; впрочем Сын Человеческий идет, как написано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться». Под испытующими взглядами сотоварищей Иуда спросил вслед за ними: «Не я ли, Равви?» Иисус торжественно ответил ему: «Ты сказал». Пораженный тем, что его замыслы раскрылись, Иуда поспешно встал, чтоб выйти из комнаты. «Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее… Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь».

До этого момента Иуда еще имел возможность покаяться. Но когда он оставил своего Господа и сотоварищей, он принял окончательное решение. Он переступил границу. Покинув святую Вечерю, он решил завершить дело предательства.

Изрекая горе Иуде, Христос одновременно намеревался проявить милость к ученикам. Этим Он дал последнее доказательство Своего мессианства. «Теперь сказываю вам, – произнес Он, – прежде, нежели то сбылось, дабы, когда сбудется, вы поверили, что это Я».

За год до этого Иисус сказал ученикам, что избрал двенадцать, но один из них дьявол. И теперь слова, сказанные Христом Иуде, свидетельствовали о том, что вероломство предателя хорошо известно его Учителю, и это должно было укрепить веру истинных последователей Христа во время Его унижения. И когда Иуду постигнет ужасный конец, они должны вспоминать о горе, которое Иисус изрек предателю, показав тем, что Он обладает Божественным провидением.

Разделяя с учениками хлеб и вино, Христос заключил с ними Новый Завет, согласно которому все принимающие Его становятся детьми Божьими и сонаследниками Христа. И этот завет надлежало утвердить кровью Иисуса. Он должен напоминать ученикам Христа о бесконечной жертве, которая была принесена за каждого из них.

Служение Вечери указывало также на Второе пришествие Христа. Оно воскрешало надежду в сердцах учеников. Всякий раз, когда они собирались, в память о Его смерти, они вспоминали о том, как Он «взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего». В скорби они утешались надеждой на возвращение своего Господа.

Только потому, что Христос умер и воскрес, мы можем с радостью ожидать Его Второго пришествия. В Его жертве – наша надежда. Это средоточие нашей веры. Если мы хотим принадлежать вечности, нам необходимо верить во Христа. Иисус говорит: «Ядущий Мою Плоть и пьющий Мою Кровь имеет жизнь вечную». Мы можем жить святой жизнью только тогда, когда примем жизнь, отданную за нас на Голгофском кресте. И мы получаем эту жизнь, принимая Его Слово и, выполняя то, что Он заповедал.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector