0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Воспоминания об отце

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ*

Конечно, моя заметка не имеет и не может иметь ничего общего с оценкой профессионального вклада Бориса Герасимовича Ананьева в психологическую науку, мне хотелось бы определить ее иначе — я хотела бы снова перелистать страницы семейных альбомов и «Черной Тетради с красным орнаментом» (так назвала моя мама свои воспоминания об их жизни с отцом). Она вручила мне эту «Тетрадь» в марте 1973 г., почти через год после смерти отца. Работая над своими воспоминаниями сегодня, я прочла ее вновь и испытала опять жгучую боль души от испытанной нами потери. Мама жила этими воспоминаниями все 17 лет, на которые она пережила отца. Тогда мы вспоминали вместе. После того, как ее не стало, уже 8 лет я вспоминаю одна.

За год до моего рождения папа был избран член-корреспондентом Академии педагогических наук, а в год моего рождения он организовал сектор педагогической психологии в Ленинградском филиале АПН РСФСР, преобразованный затем в институт педагогики. Этот институт я помню с самого раннего детства, почему-то запомнились лестница и папин кабинет. К тому же работавший в то время в отделе методики преподавания биологии Николай Александрович Рыков подарил мне как-то головастика. Можно даже пошутить, что этот факт очень ранней биографии определил мой последующий профессиональный путь — я зоолог и занимаюсь исследованием как раз земноводных и пресмыкающихся. Все 26 лет моей жизни, детство, отрочество, юность и молодость, которые я провела с родителями, были совершенно особым временем.

В 1972 г. моего отца не стало, и у меня началась другая жизнь — это не высокие слова, действительно его личность определяла все в нашей семье, хотя я по молодости и незрелости души этого и не подозревала до самого момента утраты.

Наедине с собой я часто достаю семейные фотографии и документы. Сейчас мне хочется сделать это в своих воспоминаниях.

В нашей семье была традиция ведения персональных альбомов с фотографиями для каждого члена семьи и для особых событий, в частности юбилеев. Альбом, посвященный жизненному пути моего отца, традиционно открывался детскими фотографиями — маленький мальчик в платьице, как это было принято в начале века, затем немного подросший в черкеске.

Всеми корнями семья моего отца, как, впрочем, и мамина, были связаны с Кавказом. Он родился 14 августа 1907 г. в городе Владикавказе в семье учителя, в 17 лет закончил среднюю школу, высшее образование

* Из публикации Н. Б. Ананьевой в журнале: Известия АПСН. М.; Воронеж, 1997. ВЫп. 2.

получил в Горском педагогическом институте в 1928 г. в том же городе. Уже в ранней молодости, во время обучения в институте, он работал на кафедре психологии ассистентом. По окончании института молодой психолог, который к этому времени уже имел пять печатных работ, был рекомендован отборочной комиссией для поступления в аспирантуру. С февраля 1929 г., после зачисления в аспирантуру по психологии Ленинградского института по изучению мозга им. В. М. Бехтерева, начался научный путь Б. Г. Ананьева, который до последних его дней был связан с Ленинградом.

Можно лишь предположить, как возник у моего отца очень ранний и стойкий интерес к научной деятельности вообще, и к психологии в частности. Его так называемая «квалификационная» (дипломная) работа, посвященная «Эволюции миросозерцания и мироощущения в юности», была подготовлена и защищена в возрасте 20 лет.

С возрастом я все больше размышляю, что могло иметь особое значение в формировании характера отца. Мне хочется выразить свои впечатления о том, что кажется мне наиболее важным. Несмотря на стремительный бег времени, попробуем представить себе обстановку тех лет. Я помню по папиным рассказам, какой плодотворной для развития детей была без преувеличения «просветительская» атмосфера, в которой выросли он и его сестра Вера Герасимовна Ананьева, ставшая впоследствии учительницей.

Семья скромного учителя в маленьком городке на окраине огромной Российской империи. Мой дед, Герасим Борисович Ананьев, закончил Эриванскую учительскую семинарию в Армении в 1890 г., получил звание учителя и был назначен в Караногай, в ставку Терекли (в бывшей Терской области) заведующим Караногайским училищем. Затем он преподавал в Кизляре, закончил учительский институт в г. Тифлис (ныне г. Тбилиси), позднее с семьей переехал по Владикавказ, где также занимался педагогической деятельностью. Кроме основных занятий, он организовал сеть метеорологических станций в бывшей Терской области; результаты метеорологических наблюдений публиковались в бюллетенях Главной Физической обсерватории. За заслуги по исследованию климата России Г. Б. Ананьев был избран корреспондентом Николаевской Главной Физической Обсерватории, о чем свидетельствуют сохранившиеся в семейном архиве документы. Он занимался также и этнографическими наблюдениями; труды по изучению быта и народных преданий «кочевников караногайцев (остатки б. «Золотой орды») были напечатаны в двух сборниках «Сборники по изучению быта и племен Кавказа».

Мой отец также был просветителем; речь идет не только о его богатом педагогическом опыте или публикациях. Его без преувеличения можно назвать просветителем в самом широком смысле этого понятия. Как отмечала в своих воспоминаниях моя мать, этот талант особенно

проявлялся в повседневной жизни, когда приобщение ко всему, что происходит в мире науки, литературы, искусства, к международным событиям распространялось не только на жену и дочь, но и друзей, и знакомых. Очень трудно отличить от этих качеств то, что можно назвать любопытством к окружающему миру во всех его проявлениях — неустанной и неутолимой жажде впечатлений. Его принцип «огромного разнообразия впечатлений» особенно ярко находил свое выражение во время отпусков, путешествий, экскурсий по любимому городу, в музеи и на выставки.

В семье отца во Владикавказе во времена его детства и юности, как это было принято в то время, много читали и музицировали. В юности папа мечтал о музыкальной карьере, сочинил несколько пьес для фортепьяно, в моих детских воспоминаниях живут моменты, когда он играет на пианино, импровизирует. Это нашло отражение и в проблематике его первых публикаций: «Опыт экспериментально-психологического изучения влияния музыки на поведение» (1927); «Влияние музыки на поведение человека» (1928).

Очень важным я считаю также то обстоятельство, что отец родился и прожил до 21 года на Кавказе. Сейчас, когда Российская империя и Советский Союз прекратили свое существование, стало очевидно, каким пестрым котлом разных национальностей, характеров, языков, обычаев традиций был Кавказ, а особенно такие города, как Владикавказ и Тифлис (Тбилиси), расположенные по обеим сторонам Главного Кавказской хребта. Судьбе было угодно соединить моих родителей — отца (из Владикавказа) и маму (Тбилиси ее родной город). Кроме этнографического и лингвистического разнообразия нельзя забывать и о необычайном богатстве природы Кавказа, впечатления о котором мои родители хранили всю свою жизнь.

Для отца было характерно какое-то очень теплое чувство ко всему Кавказу, независимо от национальностей, — я восприняла его с самого раннего возраста и сейчас испытываю самые горькие чувства и особую боль, когда там происходят трагические события.

Во время своих поездок за границу отец с особым чувством отнесся к посещению Чили — страны, народ и природа которой напоминали ему родной Кавказ.

Я уже упоминала о том, что была поздним ребенком, к тому же единственным в семье.

К моему воспитанию родители относились очень серьезно, но в то же время не стремились создать для меня какие-то особые условия: я не была вундеркиндом, училась в самой обычной школе по месту жительства, проводила время во дворе со своими сверстниками. Папа любил гулять со мной; я до сих пор помню наши прогулки, во время которых он рассказывал всякие интересные и удивительные истории, показывал мне город, водил в кино; во время летних поездок мы вместе посещали самые интересные места. Во дворе, когда я была совсем

маленькой, он постоянно участвовал в играх детей и наблюдал за ними, это было продолжением его исследований по детской психологии.

Отец очень эмоционально делился своими впечатлениями. В его архиве я обнаружила доклад А.Ковалева, судя по всему, никогда не прочитанный, в котором анализируются «Особенности личности и научно-организационной деятельности Б. Г. Ананьева». Он, так же как и мама в своих воспоминаниях, отмечает чрезвычайную разносторонность отца и его необычайную эмоциональную чувствительность, которая была заметна, несмотря на огромное самообладание, выдержку и сдержанность его характера. Вероятно, это эмоциональное, воистину страстное отношение к науке его самого в значительной степени и определило мой профессиональный выбор.

Мои родители не были благополучными людьми. Это неблагополучие определялось эпохой, в которую им выпало жить (1937 год, Великая Отечественная война, идеологический пресс, постоянно сказывавшийся на ситуации в психологии). Несмотря на это, в них не было и признаков душевной усталости, которая так часто с возрастом поражает людей; трогательные проявления поистине детской радости по самым, казалось бы, обычным поводам и неутраченное любопытство к окружающему миру всегда вызывали восхищение как мое, так и моих друзей, тогда совсем молодых людей.

Отец особенно ценил тепло и уют семейного очага. Мои родители вносили так много тепла и совершенно особого вкуса в организацию дома, что это бросалось в глаза каждому, кто сюда приходил.

С 1949 г. наша небольшая семья жила в зеленом районе Ленинграда— в Новой Деревне, который папа особенно любил. Здесь, в отличие от центра, возникала иллюзия «деревенской» жизни; успокаивала зелень дубов и тополей, растущих прямо под окнами, воздушный бассейн, зеленый дым распускающейся листвы, пение птиц. Семья всегда была невелика; постоянно мы жили втроем, часто к нам из Тбилиси приезжала и жила всю зиму моя бабушка (мамина мама), мамины брат и племянник. Мама всегда (до своего ухода на пенсию в 1969 г.) работала. Род ее деятельности был очень далек от психологии. После окончания в 1936 г. Закавказского института инженеров транспорта и знакомства с отцом она переехала в Ленинград, где работала инженером на Первом Ленинградском авторемонтном заводе, а затем поступила в аспирантуру Ленинградского политехнического института по специальности «Автомобили и тракторы»… Защитила она кандидатскую диссертацию перед войной, 17 марта 1941 г. Меня всегда поражало, как эта хрупкая изысканная женщина не только выбрала такую специальность, но и работала во время войны в качестве преподавателя танкового батальона и командира-инструктора автошколы. В 1943 г., когда мои родители вернулись из эвакуации в Ленинград, она продолжила свою работу в Политехниче-

ском институте, а последние 18 лет своей трудовой деятельности работала в Северо-Западном Политехническом Заочном институте, где читала лекции и вела практические занятия по курсу теоретической механики. Ею было опубликовано около 30 научных трудов, и в 1954 г. ей было присуждено научное звание доцента. Из воспоминаний детства — и мама, и отец готовятся к лекциям, каждый за своим столом. Несмотря на большой педагогический опыт, к каждой лекции они готовились, делали записи, хорошо помню, что это были длинные узкие полоски бумаги, страница обычного формата складывалась пополам. Отец объяснял, что при этом сужается поле зрения, что позволяет легче охватить мысль, выраженную в написанных от руки строчках.

Несмотря на постоянную занятость, и доме любили принимать гостей. Часто бывали друзья, ученики. Уют в доме был важен как для мамы, так и для отца. Они оба отличались удивительной организованностью и любовью к порядку, что причиняло мне в детстве немало огорчений. Папа любил готовить, расставлять книги, безделушки; было очевидно, что для него это отдых.

С годами жизнь семьи становилась камернее, в последние годы они наслаждались общением друг с другом, театрами, поездками в Тбилиси, Москву, Таллинн, Киев. Мама ушла на пенсию в 1969 г., а я уже жила отдельно. В эти последние годы их совместной жизни, мне кажется, они были особенно счастливой парой. Всегда были рады мне и моим друзьям; мы и сейчас вспоминаем, что, несмотря на строго организованную жизнь этих пожилых людей, к ним можно было заехать в поздний час, и это не вызывало раздражения. Они любили «создавать» праздники и не жалели душевных и физических сил для этого. Это еще одно качество, создающее «дом», — традиции — Новый Год, дни рождения, семейные торжества, в их организацию вкладывалась душа, в их подготовке чувствовался особый пафос.

Уже пройдя долгий жизненный путь, я могу оценить внутреннюю организованность, силу и мудрость моих родителей, которые так хотели и умели создавать праздники своим близким и друзьям. Сейчас я понимаю, как это может быть физически тяжело, как наступает душевная усталость, не будучи особенно физически сильными и здоровыми людьми, они не допускали даже возможность поддаться таким состояниям. Мне выпало счастье родиться в удивительной семье, и я ощущала это уже в юности. Однако судьба не позволила мне долго наслаждаться радостью общения с моим отцом — мне было всего 26 лет, когда его не стало. Я успела услышать, узнать и понять многое из общения с ним, но еще больше я не успела. Мои университетские и аспирантские годы совпали с его особым исследовательским отношением к личности художника — особенно интересовали отца Пушкин, Достоевский, Блок. В связи с этим особую направленность приобрел и его интерес к истории города.

После перенесенного инфаркта, начиная с 1960 г., папа совершал долгие прогулки, которые были рекомендованы врачами. Его деятельная натура не позволяла ему просто «гулять» — это были литературные и исторические экскурсии, к которым он приобщал всех, кто бывал у нас в гостях. Особенно хорошо запомнились его «пушкинские» прогулки, которые завершались у места дуэли поэта.

Воспоминания об отце

Воспоминания об отце Александре Мене

И на вершинеКрест.

(О. Игнатий Крекшин)

Когда путник идёт по дороге и до намеченной цели ему осталось совсем немного, но день близится к концувот уже и сумерки спускаются на землю, — неужели он будет оглядываться по сторонам, неужели взор свой будет обращать на пройденный путь? Тем самым рискует он растерять время, и тогда не достигнуть ему желанного рубежа. А ведь впереди холодная тёмная ночь, и кто знает, хватит ли ему сил дотянуть до утра… Вперёд, только вперёд! — Всем существом своим, всеми мыслями странник уже там, в чертогах обетования, и какой же радостью наполняется его душа, когда рубеж достигнут.

Жизнь человека подобна пути этого странника, иначе и быть не может.И если полна она одного страха и ожидания опасностиа это состояние души всегда субъективно, — то бессмысленна эта жизнь. И каким, действительно, страшным оказывается этот путь, который ничем не кончается.

Жизнь христианина — это всегда восхождение в гору. Гору, которая кажется подчас неприступной— так она высока. Поэтому столь опасно смотреть назад — вниз. Можно сорваться, и все восхождение окажется напрасным. Всем зрением своим христианин обращён к вершине горы, на которой — Крест, обагрённый Кровью, Кресторудие страданий Того, Кто пришёл в этот мир снять с него печать греха, зла и смерти. И потому Крест — символ победы над смертью, победы для жизни вечной.

Отец Александр при жизни меньше всего оглядывался назад. Для него будто бы не существовало прошлого. Однако весь он был укоренён в христианской традиции прошлого: его духовная связь и со святоотеческим богословием, и с русской философской и богословской мыслью, и с оптинским старчеством, со святым Иоанном Кронштадтским даже — которым была исцелена его прабабушка. Будучи православным священником, он был открыт наследию всего христианства, был терпим к разным путям в поисках Истины Христовой. Правильнее говорить, что для отца Александра не существовало прошедшегооно ему уже не принадлежало, и всей жизнью своей он был обращён к вершине горы, увенчанной Крестом…

Поэтому так трудно о нём писать в формах прошедшего временитак пишут некрологи или воспоминания. Лет десять тому назад, когда он только начинал работу над своим «Словарём по библиологии», я дерзнул предложить ему написать статью о нём как о библеисте. Помню он как‑то загадочно улыбнулся и сказал: «Ну, это уж потом..» И вот, это «потом» уже наступило.

Меньше всего хотелось, чтобы это издание было просто сборником воспоминаний. Вся жизнь отца Александра была проповедью слова Божьего, свидетельством Живого Бога, Иисуса Христа. Пусть же эта книга будет венком свидетельств о свидетеле Истины.

Читать еще:  Воспоминания матильды кшесинской читать онлайн бесплатно

Вечная ему память.

Иеромонах Игнатий (Крекшин), 8.V.1991

Воспоминания. Фрагменты из книги «Катакомбы XX века».

«И был вечер, и было утро» — читаем мы в вечной книге Бытия. Счастлив тот человек, который на всю жизнь сохранил это чувство реальности мира, вечно воссоздающегося благодатью Божией и покоящегося в лоне своего Творца. Это чувство непосредственно дано ребёнку, но не освящённое верой, оно быстро гаснет и сменяется мучительными исканиями, которые находят своё выражение в бесчисленных детских вопросах Большая часть этих вопросов остаётся не только не отвеченной, но и не заданной: «Почему увядают цветы?» «Почему умирают люди?» «Почему злой ветер гонит листочки?» Почему так много страшного в большом непонятном мире за пределами детских сказок и игр? Как передать эти муки детства? Муки от невозможности осознать свои впечатления, осмыслить, осветить каким‑то высшим светом, распределить по местам…

Отголоски жизни взрослых сквозь полузакрытые двери проникали в детскую комнату и острыми иглами вонзались в сердце…

Отшумел 1905 год. Взрослые перечитывали и жгли какие‑то книги. Милая девушка Эсфирь, которая так хорошо делала для нас бумажные пароходики, была приговорена к смерной казни как революционерка. Ей удалось бежать в Египет. «Как чувствует она себя там, бедняжка, между фараонами и пирамидами?» — думала я.

Мама и тётя, запершись в комнате, читали вслух книгу Леонида Андреева «Анатэма». Я простояла несколько часов у дверей, не будучи в силах уйти, мало понимая, но холодея от ужаса.

Вечером кто‑то говорил о Ницше, а ночью сверхчеловек ходил по столам и душил людей…

Часто к папе и маме приезжали родственники и знакомые. Мы, дети, всегда вовремя ложились спать, но я долго не могла уснуть и прислушивалась к их рассказам. Каждый говорил о пережитых бедах и обидах, обвиняя во всём других и оправдывая себя. В детской голове невольно рождалась мысль: «А что, если бы вместо этих людей пришли к нам в гости те, которых обвиняют, — ведь они также стали бы оправдывать себя и обвинять других? Не должно ли все быть как‑то наоборот, и тогда меньше было бы обид и страданий?»

Часто взрослые говорили о смерти. Просыпаясь ночью, я часто прислушивалась со страхом к дыханию окружающих, — не умер ли кто? Желая яснее представить себе свою смерть, я закрывала глаза и уши и думала: «Не будет солнца, неба, цветов, звуков, все выключится одно за другим, останется — ничто. Это будет смерть».

Вечерами, когда мы ложились спать, мама часто уходила на лекции, а бабушка сидела в столовой и что‑то читала вполголоса. Я прислушивалась к её шёпоту и думала: «Бабушка уже стара, она скоро умрёт, и я больше никогда не услышу её голоса, не увижу её лица. Зачем это так?»

Мне хотелось зажать её руку в своей и сохранить на целую вечность.

Мама моя была из тех людей, о которых Мейстер Экхард говорит: «Они живут и действуют среди вещей, но делают это так, точно стоят у крайнего небесного круга, совсем близко к вечности».

Ничто в мире материальном её не привлекало, ей ничего не нужно было для себя, и своих близких она любила какой‑то особенной, одухотворённой, самоотверженной любовью. Она несла на себе все заботы и тяготы жизни, ни на минуту не отдаваясь житейской суете. И связь её с нами, детьми, была какая-то особенная, духовная: «Если бы ты не родилась, я бы по тебе всегда скучала», — сказала мне мама однажды, когда я была ещё совсем маленькой девочкой. А когда я подросла настолько, что мама могла надеть на меня своё чёрное платье, она сказала спокойным, почти радостным голосом: «Ну, вот моя девочка уже взрослая, и я могу скоро умереть». Ничто в нашей детской жизни не казалось маме мелким или ненужным. Иногда я спрашивала маму: «Может быть, не стоит тебе этого рассказывать, может быть, это тебе неинтересно?» И мама неизменно отвечала: «Всё, что интересно тебе, интересно и мне». Мы жили глубоко единой внутренней жизнью. Однажды я серьёзно заболела. Когда поставлен был диагноз, мама вошла ко мне в комнату и с улыбкой сказала: «Не бойся ничего, мы будем болеть вместе».

Помню, как, рассказав маме о каком‑то совершенном мною дурном поступке, я спросила: «Можешь ли ты простить меня на этот раз?» — «Не только на этот раз, но и всегда», — твёрдо ответила мама. Это обещание всегдашнего прощения было сильнее самой страшной угрозы.

«Какое счастье быть вместе с тобой», — говорила я маме, когда мы бывали одни. «Дай Бог тебе большего счастья», — с грустной улыбкой отвечала мама.

Религиозное чувство не родилось в душе изолированно. Оно возникло в сложном комплексе чувств, при первых попытках осознать жизнь. Возникло вместе с чувством истории, осознанием своей принадлежности к великому народу, который «открыл» Бога для человечества. Люди жили во тьме язычества, верили идолам. Еврейский народ «открыл» существование Единого Истинного Бога, Творца неба и земли. Другие народы «открыли» вращение земли, электричество, закон тяготения и многое другое, но то «открытие», которое сделал еврейский народ, было величайшим.

Эти воспоминания написала В. Я. Василевская — сестра матери Александра Меня. Научный работник, автор трудов по педагогике и детской дефектологии, она получила прекрасное образование, окончив в 20–х годах философский факультет МГУ и Институт иностранных языков.

Открывая этими воспоминаниями книгу об отце Александре, мы с глубокой благодарностью отдаём дань той особой роли, какую Вера Яковлевна сыграла в его духовном, культурно–эстетическом воспитании.

Воспоминания об отце

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ

Александр Беляев. Любителям фантастики о многом говорит это имя.

Вниманию читателя предлагаем воспоминания дочери писателя Светланы Александровны Беляевой, написанные ею после 1980 года. Великий писатель раскрывается через восприятие девочки, дочери, которой было всего 12 лет, когда отец умер в 1942 году в оккупированном Пушкине.

Биография отца складывалась в моем воображении не просто. Когда он умер, мне шел всего тринадцатый год. Так что из моего личного общения с отцом я узнала не очень много. В основном его жизнь так и осталась для меня, да и для мамы, загадкой. И спросить теперь уже не у кого. Ну что ж, ограничусь тем, что есть.

Родился отец 16 (по старому — 4) марта 1884 года в Смоленске, в семье священника Романа Петровича Беляева и его жены Надежды Васильевны. Дом, в котором они жили, был собственностью матери, которая купила его еще до замужества. Он стоял на возвышенности, а фруктовый сад, окружавший его, словно сбегал с пригорка к реке. В 1984 году, в 100-летие отца, я была в Смоленске. Мне показали приблизительное место их усадьбы, о которой уже ничего не напоминало. Теперь здесь бульвар и дома, загораживающие реку.

У Беляевых было трое детей: Василий, Александр и Нина. В детстве Вася упал с лежанки и остался на всю свою недолгую жизнь хромым. Когда он был студентом ветеринарного института, катаясь на лодке, утонул. Ниночка в возрасте 9 или 10 лет умерла от саркомы печени.

В доме царила атмосфера набожности. Всегда было полно каких-то бедных родственников и богомолок. Но, несмотря на религиозную обстановку, Саша с самого детства не испытывал перед богом ни благоговения, ни страха. Правда, в церковь, как и положено, он ходил. Но вместо того, чтобы молиться, разглядывал иконы, прищуривая то один глаз, то другой. Развлекаясь таким образом, Саша однажды обнаружил, что видит обоими глазами не одинаково. Кстати, о зрении отца. Когда ему было лет десять или двенадцать, он качался на качелях. Раскачавшись, попытался сделать дугу, но сорвался и упал лицом вниз, сильно ударив при этом один глаз. Глаз распух и совсем заплыл. Перепуганная мать срочно послала за врачом. Пришел местный эскулап и безапелляционно заявил, что глаз необходимо зашить! Надежда Васильевна категорически этому воспротивилась. Стали сами, на свой страх и риск, делать свинцовые примочки, благодаря чему глаз был спасен. Падение, однако, не прошло даром, и Саша стал видеть ушибленным глазом хуже, из-за чего ему в дальнейшем пришлось носить очки. В связи с этим мне вспомнился смешной и одновременно глупый случай. Как-то, много лет спустя, отец ехал в трамвае. По дороге он купил газету и собирался ее прочесть, но оказалось, что он забыл дома очки для чтения. Правда, он мог обходиться и без них, но для этого ему надо было поднести газету к самым глазам. Что он и сделал. Увидев это, кто-то из пассажиров насмешливо заметил:

— Очки-то, видать, для фасона носит, а читать в них не может!

В семье батюшки упоминать черта считалось большим грехом. И о тех, кто это делал, говорили, что он черным словом ругается. С раннего детства Саша питал к чертям симпатию. Собственно, не к чертям, а к маленьким чертикам, в существование которых верил. Часто его бранили за то, что он качает ногой.

— Не качай нечистого! — напоминала с укором няня. Саша переставал, но стоило всем уйти, как он принимался за то же занятие.

«Пусть покачается!» — думал он, пытаясь представить себе, что у него на ноге сидит маленький смешной чертенок.

Часто у них в доме появлялся тихопомешанный, которому мерещились черти. Иногда он тихонько сидел в кухне на печи и бормотал себе что-то под нос. Но бывало, что черти так допекали его, что он с криком соскакивал на пол, хватал кочергу и, быстро поворачиваясь вокруг себя, рисовал круг. После этого он успокаивался.

— Что, не пролезть? — спрашивал он и хихикал. — Не достать? Вот я вас! — угрожал он им и начинал крестить стены и потолок. А Саша, стоя поодаль, смотрел на него без страху, с большим интересом.

Как-то Саша, когда ему было лет пять или шесть, объелся сырым горохом. Ночью у него поднялась высокая температура, начался бред. Всюду, куда бы он ни смотрел, появлялись чертики. Они выглядывали из-за занавесок, из-под подушки и даже из-за иконы. Чертики весело хихикали и прятались. Саше было душно и тяжко, но он знал, что во что бы то ни стало должен им отвечать. И он, превозмогая дурноту, тоже хихикал. Надежду Васильевну это очень встревожило, и она, делавшая ему холодные компрессы на голову, не могла ничего больше придумать, как крестить его и шептать молитву о его здравии.

Детский мир Саши был полон чудес и фантазий. Как-то, проснувшись среди ночи, он вдруг увидел, что из глубины комнаты на него двигается привидение. Ему стало страшно, но, несмотря на это, хотелось знать, что будет дальше. Затаив дыхание, Саша ждал. Но привидение вдруг остановилось. Движимый любопытством, превозмогая страх, он медленно вылез из постели и пошел навстречу привидению. Был момент, когда он готов был отступить, но, стуча зубами, продолжал идти вперед, пока не стукнулся лбом о что-то твердое. После этого он все понял. Вечером купали детей, и мать набросила банную простыню, наверное, для просушки, на дверь. Луна, заглядывавшая в окошко, частично осветила простыню, а кот, решивший заглянуть в детскую, приоткрыл дверь, отчего «привидение» стало двигаться.

Когда Саша был уже школьником и имел карманные деньги, он частенько заходил в магазинчик, где за двугривенный можно было приобрести любую вещь. Там была всякая мелочь. Однажды Саша купил там маленький, величиною с ладонь, человеческий скелетик. Сделан он был из проволоки и гипса. Все его суставы двигались. В то время Саша дружил с сыном гробовщика. По Сашиной просьбе гробовщик сделал маленький гробик, как раз по росту скелетика.

Придя домой, Саша привязал ниточки ко всем суставам скелетика и к крышке гробика. Когда настал вечер, Саша, потренировавшись, пригласил в детскую няню и велел ей сесть. А сам скрылся за ширмой. Были уже сумерки, и старушка не сразу заметила, что на столе стоит гробик. Вдруг раздался слабый шум, крышка гробика открылась, отвалившись набок. В гробике во весь рост поднялся мертвец. Передернув плечами, он стал притоптывать в гробу, вскидывая руки и ноги. Потом, выскочив из гробика, пустился в пляс. Няня от испуга охнула и закрыла рукой рот, словно боясь закричать. Некоторое время она сидела словно завороженная, потом, сорвавшись с места, крестясь и причитая, кинулась к двери. Вбежав в комнату матушки, она не могла толком объяснить, что ее так напугало, и только повторяла:

— Непоседа Царевич! Непоседа Царевич.

Так звали Сашу в детстве за его неуемный характер.

Испугавшись, что с сыном опять что-то произошло, Надежда Васильевна поспешила в детскую. Там она сразу поняла, что это очередная проказа ее любимца. Хотя Саша был самым непослушным и проказливым, мать любила его больше остальных детей. Не стала она ругать его и за эту шалость.

В другой раз, купив в том же магазине маленький цветной фонарик, он забрался днем на высокое дерево, росшее в их саду, и перекинул через сук шпагат, к концу которого привязал фонарик. Вечером, когда на улице совсем стемнело, он зажег в фонарике свечу и подтянул его вверх.

В это время обычно возле домов собирались на посиделки старушки. Посидят, соседей обсудят, о погоде, о ценах поговорят. Саша подошел к ним тихонько, встал и ждет, что будет, когда его фонарик увидят. Как он и ожидал, довольно скоро кто-то его заметил, но принял его за новоявленную звезду. И пошли тут разговоры.

— Родился кто-то! — сказала одна старушка.

— Не иначе, как святой! — проговорила вторая и перекрестилась.

— Ишь, как горит! — воскликнул кто-то еще восхищенно. Стали вспоминать всякие знаменья, предшествовавшие всяким событиям. Кресты, круги на небе. И даже какие-то слова. А фонарик кружится на ветру и мигает, то синим огоньком, то красным, то зеленым.

На улице уж и народ собрался на необыкновенную звезду поглядеть. Стоят, смотрят, каждый свое мнение высказывает. Послушал Саша их разговоры, а потом, равнодушно так, между прочим, говорит:

— И никакая это не звезда, и никто не родился! Это я на дерево фонарик повесил. Вот он и крутится на ветру!

Сначала ему никто не хотел верить, а потом поняли, что он говорит правду. И как-то так обидно стало. Было чудо — и нет его.

Как и все мальчишки, Саша увлекался приключенческой литературой. А начитавшись таких книг, жаждал сам что-то открывать, с кем-то бороться, кого-то спасать. Но в городе, где он жил, никаких тайн уже не осталось. Приходилось искать их и выдумывать.

Однажды, лазая с другом детства Колей Высоцким по песчаному обрыву, Саша обнаружил узкий проход. Вернее, даже не проход, а просто расщелину. Фантазия его сразу разыгралась. Он видел уже перед собой пещеру, кости пещерных жителей, древнюю утварь. Не медля ни минуты, он устремился в пугающую и в то же время манящую темноту, увлекая за собой Колю. Путь был трудным, продвигаться приходилось боком. Кроме того, было почти совсем темно, свет снаружи еле пробивался. Саша был так уверен, что за узким проходом окажется пещера, что, когда они оказались в свободном пространстве, он нисколько не удивился. Коля явно трусил. Несколько раз он предлагал вернуться, но «исследователь» глубин, был непреклонен. Он сказал:

Светлана Беляева — Воспоминания об отце

Светлана Беляева — Воспоминания об отце краткое содержание

Несколько историй о знаменитом советском фантасте Александре Романовиче Беляеве, рассказанных его дочерью.

Воспоминания об отце — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Светлана Александровна Беляева

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ

О детстве отца я знаю по его многочисленным рассказам.

Как и все мальчишки, Саша увлекался приключенческой литературой. Начитавшись таких книг, он жаждал сам что-то открывать, с кем-то бороться, кого-то спасать. Но в городе, где он жил, никаких тайн не было. Приходилось их искать. Однажды, лазая с ребятами по песчаному обрыву, Саша обнаружил узкий проход. Вернее, даже не проход, а трещину. Фантазия его разыгралась. Он видел перед собой пещеру, кости пещерных жителей, древнюю утварь. Не медля ни минуты, он устремился в неведомую глубину, увлекая за собой товарища. Путь был труден, продвигаться приходилось боком. Кроме того, было совершенно темно. Саша был так уверен, что за узким проходом их ждет пещера, что когда они оказались в просторном помещении, он нисколько не удивился. Товарищ его явно трусил, несколько раз предлагал вернуться, но исследователь был неумолим.

Читать еще:  Как проводят поминки после похорон

— Если хочешь, можешь возвращаться, а я иду дальше.

Впереди был тот же мрак, позади узкая полоска света. Вытянув вперед руки и нащупывая ногами почву, Саша храбро устремился вперед навстречу неизвестности. Через некоторое время он на что-то наткнулся. Подпав под влияние своей фантазии, Саша не сразу сообразил, что это за предмет. Он ожидал найти здесь что угодно: скелеты, статую Будды, копья, стрелы. Но перед ним, как ни странно, стоял обычный бочонок. Все еще надеясь на чудо, Саша отодвинул тяжелую крышку и сунул в него руку…

Товарищ, привлеченный шумом, настороженно спросил:

Саша молчал. Потом раздался аппетитный хруст и его не совсем внятный ответ:

— Врешь?! — не поверил товарищ.

— На, — Саша протянул на голос руку.

— А как же они протащили бочку через такой проход? — удивился товарищ.

— Наверное, тут есть где-нибудь другой выход, — трезво предположил Саша.

Недалеко от бочки стоял стол, покрытый клеенкой, рядом лежало несколько ящиков. И вдруг ребята заметили маленький лучик света. Когда они подошли к нему, то поняли, что пробивается он из обыкновенной замочной скважины.

Боясь упустить первенство, Саша приник глазом к скважине и увидел знакомую поляну, аллею и кусочек беседки. Все это находилось в городском саду, а пещера оказалась простым складом, где хранились продукты летнего ресторана. Разочарованные ребята вылезли тем же путем из пещеры и пошли искать новые тайны.

Дело было под праздник Ивана Купалы. В этот день принято было искать клады. Существовало такое поверье, что ночью перед кладом загорается огонек. Об этом можно и у Гоголя прочесть в повести «Вечер накануне Ивана Купалы». К этому дню Саша приготовил все заранее: достал старый глиняный горшок, насыпал его доверху черепками, а поверх них положил медяки. Все это он зарыл на кладбище, а когда стемнело, зажег над «кладом» свечу. Придя на свою улицу, он повел разговор о кладах, а потом предложил пойти их искать. Несколько парней ухватились за его предложение и, сейчас же взяв лопаты, двинулись к кладбищу. Незаметно Саша довел их до нужного места, и вот уже один из них закричал:

— Братцы, посмотрите, огонь!

— Где, где? — раздались голоса.

Все зашумели и смолкли. Вроде бы и не верили все в клады, а вот увидели на самом деле и страшно стало. Ноги будто к земле приросли. Саша подбадривал их, торопил. Он боялся, что свеча может догореть. Потихоньку подошли к огоньку. А свеча и впрямь уже догорала. Еще бы немного, и никто ее не заметил.

Принялись копать. Вдруг чей-то заступ стукнулся о что-то твердое. Ребята переглянулись и принялись рыть еще быстрее. И вот из земли показался горшок.

— Тащи его, тащи! — послышалось со всех сторон.

Когда горшок вытащили и поставили на могильную плиту, у всех вырвался вздох облегчения. Клад решили делить здесь же, на месте. Но когда высыпали содержимое горшка, всех, кроме Саши, постигло разочарование. А Саша стоял в сторонке и смеялся. Услышав его смех, ребята поняли, что это шутка, его рук дело.

С самого детства отец любил театр. Часто под его руководством устраивались домашние спектакли. Отец был и драматургом, и режиссером, и артистом. Перевоплощался он молниеносно. И роли играл любые, даже женские. Смоленск в те времена был невелик, и скоро весь город знал о театре Беляева. Постепенно домашний театр стал кочевать. Играли то у одних знакомых, то у других. А потом пытались гастролировать в других городах. В те времена не требовалось особых разрешений на выступления. Каждый, кто хотел, мог арендовать помещение и ставить свои спектакли. Успех не всегда сопутствовал труппе, театр прогорал, и артистам не хватало денег даже на обратный путь. Домой возвращались по шпалам железной дороги. Но деньги не были самоцелью. Главное было играть. И друзья вновь и вновь отправлялись на гастроли.

Однажды в город приехала столичная труппа, руководил которой Станиславский. Отец не пропускал ни одного спектакля. И вдруг один из ведущих актеров охрип. Заменить его оказалось некем, и на афишах появилось объявление: по болезни актера спектакль отменяется. Приезд столичных артистов был не таким уж частым явлением, и все театралы были чрезвычайно огорчены случившимся. Поговаривали, что труппа собирается покинуть Смоленск. Отец был этим опечален не меньше других. И вот однажды вечером, когда отца не было дома, к ним зашел высокий худощавый мужчина в пенсне и сказал, что он хочет видеть Александра Романовича. Хотя отец был в ту пору уже взрослым, у матери привычно екнуло сердце. «А не натворил ли чего Саша?» — подумала она. Отца нашли. Он провел посетителя к себе в комнату и долго с ним разговаривал. После его ухода отец сообщил, что это был Станиславский и что он просил его заменить заболевшего артиста. Дня через два он уже будет играть в спектакле. Мать даже руками всплеснула. Мыслимое ли дело играть в труппе со столичными актерами! Попробовала отговорить сына, но он только смеялся.

— Не бойся, все будет хорошо.

— А когда же ты роль выучишь?!

Спектакль прошел блестяще. Смоляне горячо встретили своего земляка и долго аплодировали ему. После этого отец сыграл еще в нескольких спектаклях, пока труппа не закончила свои гастроли и не отбыла в столицу. Станиславский предлагал отцу остаться в его труппе, но тот почему-то отказался.

Из истории своего пребывания в театре отец рассказывал мне несколько любопытных случаев. Вот один из них. Отец играл бедного студента. На сцене декорации дешевой меблированной комнаты, рваные обои. Входит хозяйка и начинает стыдить студента за то, что он задолжал ей за комнату. Отец должен был уже отвечать ей, но в это время начал падать наспех сбитый задник. Не растерявшись, отец подбежал к нему и задержал падение. А хозяйке вместо реплики крикнул:

«Служу Богу и людям». Воспоминания об отце Василии Ермакове

Воспоминания об отце Василии Ермакове († 3 февраля 2007 г.)

3 февраля мы вспоминаем протоиерея Василия Ермакова: со дня его блаженной кончины прошло уже 12 лет.

С 1981 года и до своего преставления батюшка служил в кладбищенском храме во имя святого Серафима Саровского, и сюда шли и шли люди. Приходили, чтобы получить совет, выбраться из тяжелой жизненной ситуации. Многие до этого никогда не переступали порог храма, но слышали, что «петербургский старец» имеет дар рассуждения и готов помочь каждому. Сам отец Василий не считал себя старцем, но охотно шел навстречу людям. Эту теплоту, участие и живой интерес они не забудут никогда.

Школа отца Василия

Иерей Михаил Преображенский, настоятель строящегося храма святителя Спиридона Тримифунтского (поселок Красная Заря) и храма святого князя Владимира (поселок им. Свердлова, Всеволожский район, Ленинградская область):

– Я с батюшкой около пятнадцати лет общался. Стоял рядом с ним как диакон. Десять лет служил с ним вместе. Он меня всему научил. Как пред Богом стоять, как молиться правильно. Как каяться. Что-то из того, что говорил отец Василий, я понял со временем – пришло с годами: большое видится на расстоянии. Когда тебе простые слова говорят, ты их слышишь, но что они значат, не сразу понимаешь.

Отец Василий показал и как нужно служить. Как нужно правило читать. Как нужно на службу приходить рано. Как нужно вечером не торопиться домой и сперва отпустить людей, а потом уже своими делами заниматься.

У отца Василия школа была – хорошая, воспринятая еще от дореволюционных священников. И это все он передавал молодым. А главный урок простой: все, что Бог посылает, – принимать. Жить в сложившихся обстоятельствах, стоять, терпеть, смиряться перед обстоятельствами. И еще – молчать.

Батюшка очень любил людей, и каждый думал, что его он любит больше всех. Скольких людей я встречал, у всех такое ощущение.

Я постоянно чувствую поддержку отца Василия. Когда мне трудно, я батюшку поминаю – и мне становится легче.

Путеводная звезда к пастырскому служению

Протоиерей Андрей Битюков, настоятель Санкт-Петербургского храма во имя святой мученицы Раисы Александрийской при Институте детской гематологии и трансплантологии им. Р.М. Горбачёвой:

– Впервые об отце Василии я услышал, когда мне было одиннадцать лет. Мы приехали на родину наших предков в Тверскую область. Недалеко была церковь Казанской иконы Божией Матери. И вот мы с мамой и сестрой пришли в этот храм (а я уже был верующим). И я познакомился с тамошним священником, отцом Владимиром, очень светлым батюшкой (ныне он иеромонах Варфоломей – один из первых насельников Ниловой пустыни, что на Селигере). Мы с ним стали переписываться, и батюшка в своих письмах упоминал об отце Василии и настоятельно предлагал пойти к нему для духовного руководства. Даже подробно написал, как к нему проехать. И хотя именно отец Василий Ермаков определил впоследствии мой жизненный путь как священника, пришел я к батюшке не сразу.

А первая встреча с отцом Василием была такая. Я учился в открывшейся в Князь-Владимирском соборе церковно-приходской школе и через какое-то время получил от отца Павла Красноцветова, настоятеля этого собора, предложение помогать в алтаре – мне было тогда тринадцать лет. И вот как-то летом, в праздник (это была летняя Казанская или память князя Владимира) в алтаре нашего храма я и увидел отца Василия. Он был очень веселый, оживленный. Я подошел к нему, передал поклон от тверского батюшки Владимира, отец Василий меня крепко-крепко обнял и сказал: «Приходи ко мне». Но… служба в алтаре Князь-Владимирского собора удерживала меня, потом я перешел во вновь открытый Андреевский собор, где тоже было очень много дел… Я как-то все не мог к отцу Василию приехать.

Вскоре настоятелем Андреевского собора стал протоиерей Михаил Мокрополов, который до этого служил у отца Василия. И отец Василий стал приезжать к нам достаточно часто. Наша новая встреча там была не очень гладкая, батюшка отнесся ко мне уже не так ласково. Стал говорить, что все как-то едины, а этот юноша держится особнячком; может, и креста на нем нет. Ну, в своей манере такой, полушутливой. Потом он меня перекрестил довольно болезненно, чувствительно, так что даже пальцы и ногти уперлись мне в лоб, и снова сказал: «Андрюша, приходи ко мне, я буду очень рад тебя видеть».

Прошло какое-то время, и в нашем храме я встретил девушку, Анастасию, из… Серафимовской церкви. Мы с ней очень сильно подружились. Вскоре стало ясно, что наша дружба – это нечто большее, чем дружба. Когда мы поняли, что хотим быть вместе, я пошел именно к отцу Василию за благословением – просить руки своей будущей матушки. На что отец Василий поднес мне кулак под нос и сказал: «Иди пой!»

Так я стал ходить в Серафимовский храм регулярно, совмещая это со службой в Андреевском соборе. Меня допустили и в алтарь Серафимовского храма, причем с камерой. Отец Василий разрешал себя снимать в алтаре – в той особой сосредоточенной атмосфере, в которой его мало кто видит. Он очень благосклонно к этому относился.

Батюшка радовался, когда я приходил в храм на раннюю службу прежде него. И, безусловно, он берег наши отношения с моей будущей матушкой Анастасией, очень нас, что называется, «видел». Всегда говорил о нас во множественном числе, передавал какие-то маленькие подарочки для нас двоих. Это было нам очень важно, потому что времена были непростые, нам нелегко было общаться вдвоем с этим миром. Многие не приветствовали наши отношения, а отец Василий их поддерживал. И мы эту поддержку очень чувствовали.

Именно от отца Василия я получал благословения на самые важные повороты в своей жизни. Он стал для меня духовным отцом. Благословил учиться в семинарии, а не в мединституте, куда я собирался поступать, отработав на «Скорой помощи». Благословил меня на принятие сана в очень раннем возрасте: в 21 год я стал диаконом. До этого по благословению отца Василия у нас родился сын (а первое время нашего брака у нас с Анастасией детей не было, и я очень волновался по этому поводу). Потом родилось и еще четверо детей.

Мы с отцом Василием жили недалеко друг от друга. И вот как-то после службы, когда я был еще диаконом, отец Василий предложил меня подвезти к дому и во время этой поездки сказал, что мне нужно рукополагаться во священника. Я стал возражать, говорить, что мне всего 23, что я еще очень молод, служу диаконом только год и четыре месяца, что я не справлюсь… Отец Василий на все эти возражения ответил: «Тебе нужно становиться священником. Ничего не бойся. Люби людей».

Мне батюшка часто говорил: «Что ты, Андрюша, ходишь ко мне на тренировку». А я, например, не исповедовался у отца Василия. Но батюшка просил, чтобы я был при том, когда он исповедует, и следил внимательно за тем, что он делает.

Мне было отрадно принимать священный сан в день именин отца Василия – в память святителя Василия Великого. Радость эта усугублялась еще и тем, что рукоположение происходило в храме Трех святителей, который я знал с детства, когда-то помогал расчищать его двор от мусора, был при открытии дверей этого храма. Произошло это, видимо, по молитвам отца Василия.

И особое было чувство, когда батюшки не стало. Мне удалось послужить панихиду, очень-очень рано – в шесть утра, у его гроба, принять участие в отпевании отца Василия.

Этот особый стиль отца Василия, очень внимательный, очень добрый, слегка шутливый с тем, кому это нужно, – для меня пример для подражания. Образ отца Василия – путеводная звезда в моем пастырском служении. Жалею, что не могу многих вопросов с ним обсудить. И это общее сожаление многих его духовных чад.

«Это было знакомство с явлением святости»

Владимир Викторович Дементьев, духовное чадо отца Василия:

– Отец Василий Ермаков – духовный наставник, человек необыкновенной силы. Для меня это было знакомство с явлением святости. Мы в Церковь все приходим с каким-то предварительным опытом, через какую-то встречу. Мы ищем, и наконец эта встреча актуализируется. Встреча с Богом через носителя Христова образа. Человек – образ Божий, но есть еще и подобие Божие. Такая встреча меняет в жизни все, тем более если ты видишь этого человека в течение нескольких лет. Для тебя Церковь, предание, история Церкви облекаются в форму. Уже после ухода отца Василия пришло понимание, что есть и другие приходы, другие формы, богослужебные практики, другое общение священника с народом. Когда с учеными священниками говоришь или читаешь их работы – это одно. А с человеком именно такой огромной духовной силы, как у отца Василия, – это другое.

Всегда поражало слово отца Василия. Настолько мощно и уверенно он говорил. Он знал: ему верят. Вспомним первые слова Евангелия от Иоанна о слове: его слышишь, ощущаешь. Нахождение рядом с таким человеком, как наш батюшка, давало нечто подобное.

Получить его внимание было сложно: на рубеже 2000-х годов этот приход из локального, местного вдруг превратился в совсем иной – такой поток людей хлынул, прослышав об отце Василии.

Церковь там небольшая, а столько народу приходило! Было просто непонятно, как туда все помещались. Но мы привыкли. Наоборот, в этой давке было единение, сплочение. Иногда видишь в конце Литургии, как народ выходит, выходит… казалось бы, ну все, храм опустел, потому что столько народу вышло, но заходишь внутрь, чтобы ко Кресту приложиться, и видишь: церковь-то полна людей! Просто удивительно.

У отца Василия был особый взгляд на Церковь, на традицию, унаследованный от священства, к которому он попал, когда пришел служить после войны в Никольский собор. Там он усвоил обычаи и традиции, которые в свою очередь усвоили служившие там у дореволюционных пастырей. И он эти взгляды транслировал. У него был ряд основополагающих моментов. Прежде всего священное, трепетное отношение к Причастию. Это главное Таинство. Он всегда боролся с неправильным пониманием Причастия, когда для кого-то Таинство было как таблетка, а кто-то пришел по совету: мол, нужно причаститься. Он всегда очень строго к этому относился.

Читать еще:  Дмитриевская родительская суббота в 2018 году молитвы

Каждое воскресение отец Василий к ранней Литургии приходил намного раньше, чем в семь утра. И в это время в храме уже собиралась огромная толпа народа. Придел, где проходила исповедь, был небольшой. Отец Василий после исповеди говорил очень важные проповеди. И чтобы услышать его слова, нужно было приходить в пять утра, в половине шестого, чтобы попасть в этот придел. Остальные стояли в храме – огромная очередь. И отец Василий исповедовал всю службу. Многих людей он мог не допустить к Причастию, но оставлял их рядом: видел, что им надо взбодриться… А кого-то оставлял на позднюю Литургию, которую сам служил.

Представьте только: человеку уже под 80 лет, а он сам исповедует всю раннюю службу, потом сам служит позднюю, а потом еще служит молебен. Еще и беседует с народом. Когда он умер, казалось, что это настолько неожиданно случилось. Видимо, благодать, которая была в нем, ему помогала быть таким необыкновенно бодрым до самых последних мгновений жизни. Это огромный пример мужества. Какой сильный человек! Этот его сильный голос… Сильный!

Он очень внимательно относился к подготовке к Причастию, строго требовал вычитывать все полагающееся правило. И вычитывать не поздно ночью, когда уже голова не соображает, а, например, перед вечерней субботней службой. Народ собирался в храм и читал.

У него была своя школа, свои взгляды на благочестие: храм Божий – училище благочестия. И он рассказывал, как юношей в годы войны, когда открыли в Болхове храм, ходил в церковь: вижу: народ кланяется – и я кланяюсь; вижу: народ прикладывается к иконам – и я прикладываюсь… Говорил: придите к нам, помолитесь, постойте вместе с нами, оглянитесь вокруг – наверняка вам понравится, и вы тоже будете ходить в церковь. Такая школа практического богословия. И главное вот что – говорил: «Я готов с вами работать». Как он сказал одной женщине в интервью: «Ты приходи ко мне, мы с тобой, как в школе, как в начальных классах, все пройдем, все посмотрим, найдем ответы на все вопросы, ты только ходи и смотри на нас». В постсоветской России это было явление удивительное.

Многие испытывали, что благословение отца Василия было сигналом, таким зеленым светом. Если он тебя благословил – а житейских ситуаций всяких множество, когда ты не знаешь, как поступить, – то по благословению батюшки все устроится как надо. И ты всегда знал, что можно спросить батюшку Василия. Правда, народу к нему приходило много, и надо было его ловить – например, по пути, когда он шел в храм или из храма. Но вот интересный момент: когда у тебя был серьезный вопрос, ты всегда получал от батюшки ответ. Помню, как-то очень нужно было посоветоваться, и вот я стою у приходского домика и понимаю, что вряд ли получится, потому что народу так много… Была весна, капель… И вдруг выходит человек и говорит: «Зайдите, батюшка вас ждет». Я был просто поражен!

«Не падайте духом!»

Екатерина Дмитриевна Багрянцева, духовное чадо отца Василия Ермакова:

– 3 февраля исполняется двенадцать лет со дня кончины отца Василия. Но время не властно над памятью о любимом и дорогом человеке. Каждый хранит в своем сердце воспоминания о первой встрече с батюшкой, о той необыкновенной любви, которой он так щедро одаривал нас. Всегда была уверенность в правильности его советов и решений.

Это была светлая и счастливая пора нашей жизни. Несмотря на все трудности и скорби. Он учил нас жить, учил любить и нести радость в своем сердце. «Не падайте духом», – так и слышится его голос. «Я служу Богу и людям. Я на это поставлен Богом», – в этих словах и заключается вся его жизнь.

Феномен отца Василия в его необыкновенной любви, в большом сердце. Господь расширяет сердце человека, и он становится способен полюбить огромное количество людей. Что человека привлекает в другом человеке? Только любовь и только внимание. И только доброта. К пустому колодцу, знаете ли, никто никогда не пойдет, как говорит замечательная русская пословица. Батюшка обладал необыкновенными духовными дарами.

Он, безусловно, был большим патриотом своей Родины. Бесконечно любил Россию. Много писал о Болхове, о России, о ее замечательных местах. Очень любил природу.

Помню, мы сидели как-то с батюшкой. И пришел в храм мужчина, вероятно, в первый раз зашел в церковь… Ему сказали, что есть вот такой священник, хорошо бы с ним поговорить. Батюшка с ним побеседовал, попросил дать ему свои книги, газетные листки со статьями. И этот мужчина сказал: «Я никогда в жизни не встречал такого количества тепла. Он просто душу мою обогрел!» Пища для души – это любовь. Любовь и молитва.

АЛАН ЕФРЕМОВ. ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОТЦЕ.

Я — недостойный сын достойного отца. Геолог еще пока.

Работаю в институте «Гидропроект», занимаюсь инженерной геологией. Здесь много говорилось об Иване Ефремове, моем отце, как об ученом, о писателе, о мыслителе, о философе. А я хочу сказать о нем как о человеке. Мои отношения с отцом складывались не всегда просто. Не то, чтобы у нас были какие-нибудь разногласия, затруднения, просто в силу специфики нашей профессии мы мало видели друг друга, о чем я сейчас сильно сожалею. Потому что в молодости мы очень часто недооцениваем наших родителей, считаем, что сами все знаем и все можем. И только когда мы приходим к какому-то рубежу — мы понимаем, что они желали нам добра. Но уже поздно, и изменить ничего нельзя. Родителей уже нет. Молодые, любите своих родителей.

Итак, наши отношения складывались таким образом. Первый период — я был маленьким, сидел дома, отец ездил по экспедициям. Потом я несколько подрос, и когда кончил институт, мы уже ездили оба. Третий период — когда отец уже был болен, ездил я, зато всерьёз и надолго. Фактически, мы с отцом прожили вместе только одно лето 1947 года в перерыве между Монгольскими экспедициями. И вот тогда я очень много получил от отца. Он учил меня плавать, причем таким суровым методом — брал за шкирку и опускал в глубокое место. Учил кататься на двухколесном велосипеде — взял, и столкнул меня с хорошей горы. Я ехал, ревел, но все-таки ехал. Потом он учил меня искать тропинку в лесу, определять стороны света в отсутствие солнца, разжигать костер с одной спички — я не могу вам сказать, как это потом мне пригодилось в последующей деятельности — разжигать костер в дождь, в сырую погоду, из сырого материала. И многое другое. Читать созвездия на небе — то, что должен знать уважающий себя мужчина. В двенадцать лет посадил меня за руль «Студебеккера», и я учился ездить на нем, хотя почти не доставал до педалей. Но он все равно говорил: «Теперь ты отвечаешь за машину, смотри». Я не мог себе позволить съехать в кювет или врезаться в дерево, мне приходилось ехать так, как надо. Поэтому я чрезвычайно благодарен отцу за это. Этот человек с большими руками почти все умел делать. Он был хороший слесарь, плотник, мог починить практически любой прибор. И вот он тоже меня заставлял — сначала заставлял, потом я с удовольствием перенимал все это, — показывал, как направить топор, как развести пилу. Все это мужицкое, российское дело я от него воспринял. К сожалению, мне это передать некому — у меня дочь, но тем не менее, я постарался ее воспитать в таком же духе.

О работе и Профессиях, которыми владел отец. Он работал шофером на пивзаводе «Красная Бавария». Командовал гидрографическим катером на Каспии и тогда был непосредственно связан с ГБ — это судно было АС ЧК ГБ. Плавал на зверобойных шхунах на Тихом Океане. Исследовал будущую трассу БАМа на участке Нерюнгри.

Здесь много было сказано об отношениях природы и человека, больше о человеке чем о природе. Было сказано о воздействии человека на природу и природы на человека, но природа воспринимается в негативном смысле, противодействующей по типу «Стрелы Аримана». Отец учил меня воспринимать природу, чувствовать себя частью этой природы, сливаться с ней, учил, что природа — это благость нашей планеты. Когда мы долго находимся на природе, мы оставляем суету, все мелкое.

Известный биолог (поэт и бард) так писал: «твои желанья пред величьем».

И действительно, перед величием гольцов и прекрасных озер несерьезны наши урбанистические убеждения и наша мышиная возня. Вот отец всегда учил меня быть частью природы, чувствовать себя частью природы, получать у нее заряд положительной энергии.

Несколько слов о родословной. Начнем с прадеда. Прадед был крепостной мужик из староверов. Дед выбился в люди. Дед — его, кстати, звали Антип, отец потом изменил отчество, ему не нравилось, — был громадный детина, невероятной силы, владел лесопилками под Питером и несколькими доходными домами в Петербуре. А мать отца была очень красивая женщина, было у них несколько детей. Но тут пришла революция и всё распалось.

Отец любил петь, но никогда не пел на людях. У него было заикание после контузии. Вечера у нас проходили весело, мы писали друг другу маленькие записочки. Это было редко, когда мы все собирались.

Еще я хотел сказать два слова о том, как отцу было трудно оставаться человеком, чтобы отстоять свои книги. Например, ему прямо намекали, что если он в «Туманности Андромеды» поставит на площади памятник Ленину, то он получит Ленинскую премию. Прямым текстом было сказано. Он на это не согласился.

Затем, в «Часе Быка», его упрекнули, что ни разу не был упомянут Ленин. Ему постоянно приходилось бороться и отстаивать свое мнение.

Отец всегда любил помогать людям. К нему всегда обращались в трудный момент. Он помогал советом, участием, да и деньгами тоже.

Ему присылали пачки рукописей на рецензию, например известный роман Штильмарка «Наследник из Калькутты». А написан он был в лагерях Гулага, пришел большим «талмудом», переписанный 10 различными почерками в десяти различных тетрадях в косую линейку и на оберточное бумаге. Отец дал сначала почитать мне и моему другу. Мы прочли взахлеб и высказали свой восторг отцу. Он пробил все-таки этот приключенческий роман, и тот был в конце концов издан.

Я сам в трудные минуты неоднократно прибегал к его помощи. Но как ему самому было трудно! Оставаясь внешне спокойным, он переживал все внутри. А переживаний было много. Может быть, поэтому не выдержало сердце.

Если есть какие вопросы я могу ответить.

Вопрос: Какое место занимала Ваша мать в Вашей жизни? Как они познакомились?

Ответ: Они познакомились в институте. Она занималась зоологией, а потом, не без влияния отца, перешла в палеонтологию. Кстати, в первые экспедиции (когда мне было 13-15 лет) я ходил именно с моей матерью. А сам я начал ездить в экспедиции один с шестнадцати лет, с моим первым начальником П.К.Чудиновым. Я еще учился в школе, а потом, когда я уже был студентом, отец привел меня к нему и сказал: «Вот, Петр Константинович, ты давай с ним построже — ты можешь так». И вот уже 45 лет дружим. А моя мать была выходцем из очень интересной семьи из Павлограда. Фамилия у нее была Конжукова, отчество — Доментьевна. Отец ее был Доментий, имел какое-то отношение к духовному званию. Корни ее восходили к польским панам и греческим монахам. Но, без сомнения, от нее отец получил заряд общей культуры. Будучи из хорошей семьи, она оказала сильнейшее влияние на его мировоззрение и на его дальнейшую судьбу, как и он на нее.

В.: Был ли Иван Антонович добрым или жестким?

О.: Доброта сочеталась с жесткостью. Он умел отстаивать свою точку зрения. Но всегда оставался доброжелательным с людьми. Умел сказать неприятные вещи, не умаляя достоинства. Ко всем людям относился очень Уважительно.

В.: Расскажите о своей первой запомнившейся встрече с отцом.

О.: Это было в 1942 году в Алма-Ате на окраине города. Мы были с матерью эвакуированы. Мне было 5 лет. Жили мы там рядом с большим концлагерем. Ходили там ранней весной и поднимали щепки. Вижу идет здоровый загорелый мужик с чемоданом. Это был мой отец.

В.: Хочу узнать об обстоятельствах обыска, был ли донос?

О.: Несомненно. Но кто именно точно написал, мы не знаем. Да, мы имеем определенные подозрения, но пока они не подтверждены, говорить, считаю, не имеем права.

В.: Отчего умер Иван Антонович?

О.: Сердечная недостаточность, от сердца. Умер дома, в постели.

В.: Какая библиотека была у Ивана Антоновича?

О.: Самая разнообразная. Во-первых, он любил книги о путешествиях (особенно в Африку). У него было очень много книг по Африке на немецком, английском, французском. Любил он также научную фантастику. Но это уже во второй половине жизни. Очень любил Райдера Хаггарда. Его серию об Аллане Квотермейне (я и назван в честь него, несмотря на сопротивление матери). В последние годы диапазон его интересов был необъятно широк. Его интересовало практически все. Проще сказать, что его не интересовало. Это политология и т.п.

В.: Кто были его духовные учителя?

О.: Я знаю, что своим учителем он называл П.П.Сушкина.

В.: Расскажите об отношениях с Рерихами.

О.: Отец дружил с Ю.Н.Рерихом. Они переписывались, и он неоднократно бывал у нас дома, вплоть до своей неожиданной смерти, которая очень удивила нас всех.

Кстати сказать, отец обладал выраженным даром диагностики. Он мог ставить диагнозы и этим не раз удивлял врачей. По его мнению, ничто не предвещало поспешной кончины Юрия Николаевича Рериха.

В.: Как Иван Антонович относился к живописи Рериха?

О.: Очень любил. Мне открыл ее. На первой выставке Рериха маститые художники возмущались — где вы видели фиолетовое небо? Я им сказал: «А вы когда-нибудь поднимались выше четвертого этажа?» Ведь стоит подняться выше четырех тысяч метров над уровнем моря — и небо становится фиолетовым, а если еще выше — вообще черным.

В.: Какие языки он знал?

О.: Английский, немецкий и, с трудом, французский. В связи с этим могу рассказать историю. Окончивши университет, я пришел к отцу и спросил: «Как же так, я учил шесть лет в школе и четыре года в институте английский — и я его не знаю, а ты, отец, вроде ты нигде языкам не учился, а английский знаешь, и, кроме того, немецкий и французский». Он говорит: «Принеси мне учебник. Что ты тут видишь?» Я говорю: «Грамматику». Он: «Вот именно. Вас специально учат, чтобы вы не знали ни шиша. Грамматика, грамматика и оксфордское произношение. А это все равно что построить дом, не имея кирпичей, а имея лишь чертежи. Выбрось все это. Вот тебе интереснейший роман. А вот тебе словарь, и каждый день по 5-6 строчек, но каждый день. Вот там в словаре есть несколько правил. Прочитаешь эту книгу — будешь знать язык, не прочитаешь — будешь знать на том же уровне, что должен знать инженер. Он не должен переводить с русского на английский, для этого есть и переводчики, но технические тексты он должен читать и понимать прочитанное, а также уметь объясниться». Вот так я начал читать и читаю по-английски.

В.: Как относился Иван Антонович к религии?

О.: Наиболее была близка индуистская религия, наука о мировой душе явно его интересовала. Моя мать Елена Конжукова была более религиозной. Она умерла в 1961 году, а Таисия Иосифовна всегда оставалась для меня любимой старшей сестрой.

В.: Был ли он знаком с Казанцевым?

О.: Да, они были хорошими друзьями, неоднократно встречались, спорили, и сейчас он председатель комиссии по творческому наследию И.А.Ефремова.

* Ефремов Аллан Иванович — геолог, сын И.А. Ефремова.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector