0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Воспоминания о войне 1812 года

Воспоминания французов о Бородино

Накануне сражения
Ночь перед Бородинской битвой: французская армия, с одной стороны, с нетерпением ожидала предстоящей победы (а в том, что предстоящее сражение завершится удачно для Наполеона и его армии, практически никто не сомневался). Так, генерал Гриуа говорит о «шумной радости», царившей всю ночь: «Со всех сторон перекликались солдаты, слышались взрывы хохота, вызываемые веселыми рассказами самых отчаянных, слышались их комически-философские рассуждения относительно того, что может завтра случиться с каждым из них…»

С другой же стороны, французская армия страдала от отсутствия самых необходимых вещей. Так, лейтенант Ложье вспоминает: «Всю эту ночь мы принуждены были провести на сырой земле, без огней. Дождливая и холодная погода резко сменила жары. Внезапная перемена температуры вместе с необходимостью обходиться без огня заставила нас жестоко страдать последние часы перед рассветом. Кроме того мы умирали от жажды, у нас недоставало воды, хотя мы лежали на влажной земле».

Ход битвы: «еще ни разу не приходилось видеть такой резни»
Говоря о самом Бородинском сражении, или битве при Москве, как его принято называть в Европе, практически все офицеры наполеоновской отмечают необычайное ожесточение, которое царило на поле боя, и ощущение непрекращающейся резни невероятных масштабов, превзошедшей собой все известные до того момента битвы.

Например, один из адъютантов Наполеона генерал Рапп в своих мемуарах пишет: «Пехота, кавалерия с ожесточением бросались друг на друга в атаку из одного конца боевой линии в другой. Мне еще ни разу не приходилось видеть такой резни». О том же пишет и французский капитан Франсуа: «Я участвовал не в одной кампании, но никогда еще не участвовал в таком кровопролитном деле и с такими выносливыми солдатами, как русские».

Наиболее активные бои велись за редуты, поэтому именно там участникам сражения представлялись самые страшные картины. Вот как описывает адъютант принца Евгении Лабом отбитую у русских позицию: «Внутренность редута была ужасна; трупы были навалены друг на друга, и среди них было много раненых, криков которых не было слышно; всевозможное оружие было разбросано на земле; все амбразуры разрушенных наполовину брустверов были снесены, и их можно было только различить по пушкам…». Ему вторит и Брандт: «Редут и его окрестности представляли собой зрелище, превосходившее по ужасу все, что только было вообразить. Подходы, рвы, внутренняя часть укреплений, — все это исчезало под искусственным холмом из мертвых и умирающих, средняя высота которого равнялась шести-восьми человекам, наваленным друг на друга. Перед моими глазами так и встает лицо одного штабного офицера, человека средних лет, лежавшего поперек русской гаубицы с огромной зияющей раной на голове. При мне уносили генерала Огюста де Коленкура; смертельно раненный он был обернут в кирасирский плащ, весь покрытый красными пятнами. Тут лежали вперемешку пехотинцы и кирасиры, в белых и синих мундирах, саксонцы, вестфальцы, поляки…»

Практически все французские мемуаристы отмечают чрезвычайную активность артиллерии при Бородине. Главный хирург Великой армии Ларей даже отмечал, что «раны, полученные в этом сражении, были тяжелые, так как почти все они были причинены артиллерийским огнем… Большая часть артиллерийских ран требовала ампутации одного или двух членов».

В течение первых двух суток Ларрей провел более 200 ампутаций, а ведь было множество полковых хирургов! Вионне де Маренгоне, один их офицеров Великой армии, пишет в своих воспоминаниях о том, что, осматривая рвы и своей батареи, обнаружил такое множество ядер, осколков гранат и картечи, что вокруг располагался «плохо убранный арсенал». Ложье также упоминает, что по приказу Наполеона было велено переворачивать трупы офицеров, из чего выяснилось, что большинство убито картечью.

Генерал Гриуа, командовавший резервной кавалерией французов при Бородине, вспоминает, что «пули, ядра, гранаты и картечь градом сыпались» на его полки и «делали большие борозды в рядах». Особенно же страдали соседствующие с ним вюртембергские кирасиры, «на которых будто больше сыпалось снарядов»: «…каски и латы, сверкая, взлетали над всеми рядами», — пишет генерал.

Еще более «впечатляющее» свидетельство о результатах действия русской артиллерии оставил лейтенант Мишель Комб: «…стараясь увидеть что-нибудь в окружавшем нас облаке дыма и пыли, я почувствовал как кто-то схватился обеими руками за мою ногу и цеплялся за нее с крайними усилиями. Я уже был готов освободить себя ударом сабли от этого крепкого объятия, как увидел молодого, замечательно красивого польского офицера, который, волочась на коленях и устремив на меня свои горящие глаза, воскликнул: «Убейте меня, убейте меня, ради Бога, ради Вашей матери!». Я соскочил с лошади и нагнулся к нему. Чтобы обследовать ране, его наполовину раздели, а затем оставили, так как он не в состоянии был выдержать переноски. Разорвавшаяся граната отрезала ему позвоночник и бок; эта ужасная рана, казалось, была нанесена острой косой. Я вздрогнул от ужаса и, вскочив на лошадь, сказал ему: «Я не могу помочь Вам, мой храбрый товарищ, и мой долг зовет меня». «Но Вы можете убить меня, — крикнул он в ответ, — единственная милость, о которой я прошу Вас». Я приказал одному из моих стрелков дать мне свой пистолет… и, передав заряженное оружие несчастному, я удалился, отвернув голову. Я все же успел заметить, с какой дикой радостью схватил он пистолет, и я не был от него еще на расстоянии крупа лошади, как он пустил себе пулю в лоб…»

Среди этих ужасных воспоминаний французов и итальянцев несколько странно смотрятся воспоминания немецкого офицера Тириона, рассуждающего об удивительной сущности боя: «Странное и удивительно явление – современный бой: две противные армии медленно подходят к полю сражения, открыто и симметрично располагаются друг против друга, имя в 140 шагах впереди свою артиллерию, и все эти грозные приготовления исполняются со спокойствием, порядком и точностью учебных упражнений мирного времени; от одной армии до другой доносятся громкие голоса начальников; видно, как поворачивают против вас дула орудий, которые вслед затем понесут вам смерть и разрешение; и вот, по данному сигналу, за зловещим молчанием внезапно следует невероятный грохот – начинается сражение».

Конечно, среди ужасов битвы находится место и для смешных моментов: «Часто случается, что в самое серьезное дело врывается комичный элемент, — вспоминает один из французских офицеров, — Молодые солдаты пользовались обстоятельствами, чтобы покинуть опасные ряды под предлогом доставки на перевязочный пункт раненых товарищей… Вот собралось несколько человек, чтобы нести легкораненого товарища; к их несчастью, им пришлось проходить мимо маршала Лефевра, который командовал гвардией и был около нас… «Виданное ли дело, чтобы эти проклятые солдаты вчетвером несли Мальбрука? На места!» — крикнул он им, прибавляя еще более энергичные эпитеты. Они повиновались; но что было еще смешнее, так это то, что раненый герой нашел достаточно силы, чтобы подняться и дойти до перевязочного пункта…»

Недовольство Наполеоном
Конечно тот факт, что при таких страшных потерях и таком напоре русская армия не только не была разгромлена, но еще и отступила в полном порядке, не мог не раздражать французских офицеров. Главной причиной этого сами французы часто называли недостаточную активность императора. «Мы не имели счастья видеть его таким, как прежде, — писал генерал Лежён, — когда одним своим присутствием он возбуждал бодрость сражающихся в тех пунктах, где неприятель оказывал серьезное сопротивление и успех казался сомнительным. Все мы удивлялись, не видя этого деятельного человека Маренго, Аустерлица и т.д. и т. д. Мы не знали, что Наполеон был болен и что только это не позволяло ему принять участие в великих событиях, совершавшихся на его глазах единственно в интересах его славы. Между тем татары из пределов Азии, сто северных народов, все народы Адриатики, Италии, Калибрии, народы Центральной и Южной Европы – все имели здесь своих представителей в лице отборных солдат. В этот день эти храбрецы проявили свои силы, сражаясь за или против Наполеона; кровь 80 000 русских и французов лилась ради укрепления или ослабления его власти, а он с наружным спокойствием следил за кровавыми перипетиями этой ужасной трагедии. Мы были недовольны, суждения наши были суровы.

Лежёна поддерживает и генерал Гриуа: «Я уверен, что если бы использовано было одушевление войск, если бы движения их были целесообразны и атаки единодушны, сражение вышло бы решительное, и русская армия была бы уничтожена. И такого успеха можно было добиться в 9 часов утра после взятия большого редута. Общий натиск на русскую армию, поколебленную этим блестящим успехом, вероятно, загнал бы ее в бывший у нее с тылу лес, в котором были проложены только узкие тропинки. Но для этого было необходимы присутствие императора; он же оставался все время на одном месте правого фланга со зрительной трубой в руке и не показывался вдоль остальной цепи. Если бы он употребил те решительные приемы, которые дали ему столько побед, если бы он показался солдатам и генералам, чего бы только он не сделал с такою армией в подобный момент! Может быть, война закончилась бы не берегах Москвы. Такие мысли приходили на другой день офицерам и старым солдатам при виде количества пролитой крови: неприятель уступил нам несколько миль опустошенной страны, и надо было опять сражаться».

После битвы
На долю французской армии выпало и еще одно страшное испытание – ночевать на поле сражения. Воды, дров, провианта все также было недостаточно, даже при условии, что численность армии сократилась на треть, и солдаты, ка вспоминает лейтенант Ложье, были вынуждены рыться «не только в мешках, но и в карманах убитых товарищей, чтобы найти какую-нибудь пищу».

Но хуже всего пришлось тем, кому было приказано заночевать на своих позициях. Вот, что капитан Брандт вспоминает об этой страшной ночевке: «Нам приказано было расположиться на этом самом месте, посреди умирающих и мертвых У нас не было ни воды, ни дров, зато в патронницах у русских найдена была водка, каша и иная провизия. Из ружейных прикладов и обломков нескольких фургонов удалось развести огни, достаточные для того, чтобы пожарить конину – основное наше блюдо. Для варки супа приходилось снова спускаться за водой к речке Колоче. Но вот что было ужаснее всего: около каждого огня, как только блеск его начинал прорезывать мрак, собирались раненые, умирающие, — и скоро их было больше, чем нас. Подобные призракам, они со всех сторон двигались в полумраке, тащились к нам, доползали до освещенных кострами кругов. Одни, страшно искалеченные, затратили на это крайнее усилие последний остаток своих сил: они хрипели и умирали, устремив глаза на пламя, которое они, казалось, молили о помощи; другие, сохранившие дуновение жизни, казались тенями мертвых! Им оказана была всякая возможная помощь не только доблестными нашими докторами, но и офицерами и солдатами. Все наши биваки превратились в походные госпитали».

Воспоминания о войне 1812 года

24-25 октября 2012 года в Государственном историческом музее-заповеднике «Горки Ленинские» прошла научно-практическая конференция, посвящённая Отечественной войне 1812 г. Представляем статьи наших сотрудников из сборника статей участников конференции(Музейный сборник №16). В центре внимания авторов – различные аспекты Отечественной войны 1812 г.

Савинов Александр Михайлович, главный научный сотрудник ГИМЗ «Горки Ленинские», кандидат исторических наук

Иностранные мемуары об Отечественной войне 1812 года.

Российскому читателю всегда было интересно знать, как выглядела война с «другой стороны», с каким настроением переходили Неман наши тогдашние противники, чего ждали они от этого похода, что чувствовали, вступая в схватки с русскими войсками, и что испытали на нелегком пути отступления из Москвы.

За рубежом первые воспоминания французов и их союзников по русской кампании стали появляться вскоре после завершения военных действий в пределах Российской империи. Уже в 1814 г. в Париже увидели свет мемуары военного врача Р. Буржуа и капитана Э. Лабома, через три года были опубликованы воспоминания интенданта М.Л. де Пюибюска, главного хирурга Великой армии Д.Ж. Ларрея т.д. На первых порах россиянам приходилось знакомиться с этими произведениями на языке оригинала, т.к. в течение всего XIX века переводы их на русский язык носили единичный характер. И только с наступлением XX столетия, с приближением 100-летнего юбилея Отечественной войны на страницах печатных изданий появилось большое количество воспоминаний, дневников, записок, писем участников и свидетелей тех событий. Тогда же три российских историка: А.М. Васютинский, А.К. Дживелегов и С.П. Мельгунов подготовили сборник «Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев», который до сего дня остается самым крупным собранием иностранных мемуаров о войне 1812 года. Как это часто бывало в те времена, сборник вышел без научно-справочного аппарата. Причем авторы-составители пошли на это сознательно, объясняя свое решение желанием «поставить авторов лицом к лицу с читателем без всякого посредничества. Пусть эти люди, высокообразованные и полуграмотные, знатные и совсем простые, умные и глупые, раздраженные и добродушные, — говорят без помехи, кто как умеет. Пусть через много десятков лет воскреснут их симпатии и антипатии во всей их чистоте»(1) . Однако не следует забывать, что мемуары это не только увлекательное чтение. Мемуары, при всех особенностях этого вида литературного жанра, еще и ценный исторический источник, способный восполнить те, порой небольшие, но очень важные факты, которые не вошли, да и не могли по понятным причинам войти в документы официального характера. Свидетельства современников донесли до нас детали, хранящие «вкус и запах времени», делающие картину событий более полной. Ведь ни одна официальная реляция не передаст мысли солдата перед сражением, ужас человека при виде накатывающейся конной лавы или нестерпимые муки голода и холода при отступлении. Все это можно найти только в мемуарах.

Составители справедливо отметили, своеобразие материала, в котором «чуть ли не каждая строка требовала бы подстрочного комментария». Память ли подводила авторов, или желание приукрасить события брало верх над стремлением к истине, но практически у каждого мемуариста встречаются неточности или ошибки в датах, фамилиях, нумерации частей и т.д. Особенно не удавались французам названия русских населенных пунктов, которые иногда дополнительно искажались при переводе на русский язык. Или, например, температура воздуха. В третьей части сборника авторы часто обращают внимание на стоявшие в ноябре – декабре 1812 года морозы и называют температуру: 22 градуса, 25 градусов и т.д. Но ведь они пользовались термометрами Реомюра. И 25 градусов по Реомюру по Цельсию будут уже все 30.

Конечно, специалисты, имевшие дело с мемуарами, подходили к ним критически, а неискушенному читателю приходилось все принимать на веру.

В преддверии 200-летия Отечественной воны 1812 г. Государственная публичная историческая библиотека Российской Федерации решила переиздать «Французов в России», и меня попросили написать вступительную статью и комментарии к воспоминаниям, а также составить указатели имен и географических названий.

Хронологически мемуары, составившие две книги, охватывают полгода – от переправы Великой армии через Неман в июне 1812 г. до декабря, когда французы покинули территорию России. И весь этот материал делится на три части. Первая из них посвящена событиям июня–августа 1812 г. от вступления Великой армии на русскую землю до Смоленского сражения. Во второй части помещены воспоминания периода августа–начала ноября: взятие Смоленска, Бородинское сражение, пребывание французов в Москве, возвращение в Смоленск. Завершающая часть — это время ноября–декабря, от оставления Наполеоном Смоленска до трагических для французской армии событий на Березине и выхода остатков наполеоновских войск из пределов Российской империи.

Состав авторов сборника мемуаров весьма представителен. Среди более чем восьмидесяти человек, чьи воспоминания включены в данное издание, — один министр, два маршала, двенадцать генералов, сорок офицеров в чине от су-лейтенанта до полковника, восемь нижних чинов (часть из которых в ходе кампании выслужила офицерские чины), шесть военных врачей, четыре военных чиновника, двое придворных, постановщик театральных спектаклей и две актрисы, два эмигранта-торговца и один пастор. Среди авторов воспоминаний преобладают французы, но также имеются итальянцы, немцы, поляки, швейцарцы, голландцы и бельгийцы.

Читать еще:  Дмитриевская родительская суббота в 2018 году открытки

Особенностью сборника является то, что тексты мемуаров помещены в нем не в полном изложении. Они фрагментарно включены в разделы, на которые в соответствии с последовательностью событий поделен сборник. Например, «Переход через Неман», или «От Вильно до Витебска», «Шевардинский редут», «Бородино», «Пожар Москвы» и пр. В результате получилась мозаичная, но достаточно полная картина событий, разворачивавшихся на просторах России во второй половине 1812 года.

Составители сборника во вступительной статье, объясняя принципы отбора текстов, указывали, что «выбрали из массы материала наиболее интересные в историческом и бытовом отношении страницы» (2) , поэтому большая часть воспоминаний посвящена действиям группировки наполеоновской армии под командованием самого императора, имевшим место на линии Неман – Вильно – Витебск – Смоленск – Москва и в обратном направлении от Москвы до Немана. Не остались без внимания события в районе Полоцка, где 1-й отдельный корпус генерала П.Х. Витгенштейна, сражавшегося против 2-го и 6-го армейских корпусов Великой армии. В небольшом фрагменте, автором которого является маршал Э.Ж. Макдональд, повествуется о наступательной операции 10-го армейского корпуса в направлении Рига – Двинск. Совсем неосвещенным остался южный театр войны, где саксонцам Ш.Л. Рейнье и австрийцам К.Ф. Шварценберга противостояла 3-я Западная армия генерала А.П. Тормасова.

Начальные разделы публикации открывают перед читателем завораживающую картину: стройные колонны пехоты, в мундирах самых разных цветов, поднимающая клубы пыли кавалерия, сотни артиллерийских запряжек – все это стекается к местам, выбранным для переправы через Неман. Один из мемуаристов, лейтенант Ц. Ложье из корпуса итальянского вице-короля весьма достоверно описывает эйфорию, царившую в рядах солдат и младших офицеров на начальном этапе войны. Первоначально для них это была «блестящая и приятная военная прогулка» (3). Французские солдаты не представляли себе и даже не задумывались, куда их ведут их командиры. Им было достаточно знать, что они выступили «в защиту справедливости», а во главе их армии — великий император, одержавший немало громких побед. Таким образом, впереди их ожидают успех и слава. И только наиболее прозорливые из них сумели разглядеть с высоты «неманского обрыва» трагические последствия еще не начавшейся кампании. Так, пророчески прозвучали слова Огюста Коленкура о могиле, ожидавшей французов за Неманом (4). Хотя не исключено, что эти слова генерал А.Б. Дедем вложил задним числом в уста несчастного Коленкура, когда история уже все расставила по своим местам.

Авторы воспоминаний в один голос говорят о трудностях форсированных переходов по российскому бездорожью, о нехватке продовольствия и фуража, о массовом падеже лошадей. В мемуарах достоверно описана повседневная походная жизнь армии с ее заботами о ночлеге, о хлебе насущном; с нехитрыми забавами, вроде ловли диких гусей или дрессировки медведей.

Первой крупной батальной сценой, включенной в издание, стал бой 7-го пехотного корпуса генерала Раевского с частями первого армейского корпуса Великой армии под Салтановкой 11(27) июля. В этом фрагменте, принадлежащем перу барона Жиро де л’Эн, адъютанта командира 4-й дивизии пехоты, отчетливо проявились особенности описания сражений, свойственные многим французским мемуаристам.

Они, как правило, преуменьшают численность своих войск и преувеличивают силы противника. Так, по мнению Жиро в бою при Салтановке дивизия генерала Дессэ «почти одна выдержала напор 25000 человек князя Багратиона» (5), хотя на самом деле соотношение сил Раевского и Даву в том бою было 17 тысяч против 21,5 тысяч. Объективный в своих мемуарах маршал Гувьон Сен-Сир допускает ту же погрешность при подсчете сил накануне первого Полоцкого сражения. Наполеон, по сведениям врача беседовавшего с ним на острове Святой Елены, уверял, что в Бородинском сражении он с 90 тыс. человек наголову разбил 250-тысячную русскую армию (6), в то время как силы обеих армий при Бородино были примерно равны.

Вообще вопрос о победе в том или ином сражении (по крайней мере, до занятия Наполеоном Москвы) авторами мемуаров решается однозначно: если русские отступили, значит, успех сопутствовал французам. И действительно на первых порах русская армия, уступая превосходящим силам противника, с арьергардными боями отходила вглубь страны. В этих условиях оставить поле сражения, но задержать противника на сутки, даже на несколько часов, для русских было равносильно победе, платить за которую приходилось очень высокую цену. Так было 2(14) августа при Красном, где небольшой отряд генерала Д.П. Неверовского сдерживал рвущуюся в незащищенный Смоленск конницу И. Мюрата. То же происходило пятью днями позже в деле при Валутиной Горе, когда русский арьергард под командованием генерала П.А. Тучкова в течение многих часов удерживал перекресток дорог, обеспечивая соединение 1-й и 2-й Западных армий.

Центральному событию войны, Бородинскому сражению, посвящены фрагменты мемуаров 14 авторов. Описание собственно боя дано мемуаристами достаточно достоверно, и если при этом встречаются неточности или разночтения, то они относятся более всего к деталям: времени того или иного эпизода, нумерации частей, фамилиям участников сражения.

Неодинаково оценивают авторы результаты Бородинской битвы. Все они уверены в победе Великой армии, однако, степень полноты этой победы в восприятии французских мемуаристов разная. Так, префект императорского двора Л.Ф. Боссе, который весь день сражения находился при ставке Наполеона и не принимал непосредственного участия в битве, высказывается категорично: «Как бы там ни было, но победа была полная, настолько полная, что русская армия ни одной минуты не могла поверить в возможность отстоять свою столицу» (7).

Более сдержанно рассуждает об итогах баталии генерал Ж. Рапп, получивший при Бородино свое 22-е ранение: «День кончился; пятьдесят тысяч человек легли на поле битвы… Мы захватили пленных, отняли несколько орудий, но этот результат не вознаграждал нас за потери, которых он нам стоил» (8). Некоторые авторы мемуаров склонны даже осуждать Наполеона за бездеятельность во время боя, как это сделал Л. Гриуа: «Если бы он употребил те решительные приемы, которые дали ему столько побед, если бы он только показался солдатам и генералам, чего бы только он не сделал с такою армией в подобный момент! Может быть, война закончилась бы на берегах Москвы» (9).

Описанию московского пожара 1812 г. посвящено много страниц настоящего сборника. Причем, некоторые авторы напрямую связывали начало грабежей в городе с поджогами москвичами жилых домов, складов и торговых лавок. «Солдаты совсем не грабили, пока не убедились, что поджигают сами русские, — пишет Ложье. – Разве можно назвать преступлением то, что они захватывают вещи, никому больше не нужные, которые сгорят и в которых они, всего лишенные, крайне нуждаются» (10). Но если принять это оправдание мародерства, придется поверить, что «всего лишенные» французы «крайне нуждались» в картинах, церковной утвари, женских салопах и прочем. А именно такие вещи чаще всего упоминаются мемуаристами в качестве военной добычи. Так, сержант гвардейской пехоты А.Ж. Бургонь, описывая содержимое своего ранца, перечисляет костюм китаянки, женскую амазонку для верховой езды, серебряные картины, обломок креста с колокольни Ивана Великого, бриллиантовую орденскую звезду, медали, золотые и серебряные безделушки (11).

Но среди всеобщего разгула грабежей и насилия находилось место человеколюбию и милосердию. Два мемуариста – Э. Лабом и А. Делаво – не сговариваясь, повествуют о французском солдате, который обнаружил на кладбище женщину с новорожденным ребенком и в течение многих дней кормил ее и помогал ей.

Заключительная часть сборника посвящена самым трагическим страницам истории похода Наполеона в Россию – отступлению Великой армии. И здесь откровенно и правдиво отражены героизм и самоотвержение, страдания и лишения, нравственное падение и жертвенность наполеоновских солдат. Именно эта обнаженность и достоверность являются основным достоинством сборника воспоминаний иностранцев о походе в Россию в 1812 году.

1. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 1 – 2. М., 2012. С. 27.

6. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 3. М., 2012. С. 490.

7. Французы в России. 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. Ч. 1 – 2. М., 2012. С. 217.

Н. Митаревский Воспоминания о войне 1812 года

Воспоминания о войне 1812 года

Остановились вблизи Малоярославца, не доходя до него. Только что начала заниматься заря, отрядили туда егерские полки и от пехотных полков стрелковые взводы. Вскоре открылась ружейная пальба. В Малоярославце ночевали уже французы. Полки Либавский и при нем поручик с четырьмя орудиями и Софийский с штабс-капитаном и четырьмя орудиями свернули направо и пошли к городу. Псковский же полк и Московский, при котором я находился со своими четырьмя орудиями, пошли прямо, вступили на Калужскую дорогу и стали на ней против заставы: Псковский на левой, а Московский на правой стороне, в виду и близко города. При нас находился и наш дивизионный командир, генерал Капцевич.

В городе продолжалась ружейная перестрелка; выстрелы то удалялись от заставы, то приближались; пули ружейные залетали к нам и свистели. Открылась с нашей стороны пушечная пальба с правой стороны, потом с левой стороны стреляла наша батарейная артиллерия по мосту, через который неприятели проходили в город. С возвышенностей за городом и рекой начали стрелять из орудий и французы; сначала стреляли по нашим батареям, потом начали бросать гранаты и в полки, при которых я находился. Так как они стреляли по нас с отдаленной позиции, то гранаты большей частью разрывало в воздухе, но падали они около нас больше осколками, которыми убило и ранило несколько людей и лошадей.

Долго мы стояли под выстрелами, ничего не делая и завидуя находившимся впереди: по крайней мере, там хотя убьют или ранят, так недаром. К тому же было мокро и холодно, огней не велено было раскладывать, да и есть нечего было: наши съестные припасы были в одном месте, при штабс-капитане, я же, отделившись, ничего с собой не захватил, почему и взял у солдат несколько сухарей и грыз их. Время подходило к обеду, когда мой денщик, по распоряжению нашего дядьки, принес мне полный котел каши с курами, которых солдаты достали где-то в деревне. Кушанья принесено было столько, что я съел самую незначительную часть, а остальное отдал фейерверкерам. Когда поел, то как будто согрелся и закурил трубку.

Во все это время гранаты летали к нам беспрестанно, а впереди шла пальба пушечная и ружейная. Часу, может быть, в первом с французской стороны канонада очень усилилась, ружейная пальба быстро подвигалась к заставе. Наши войска показались, отступая из города по дороге и по сторонам, а вслед за ними выходили французы и выстраивались. Генерал Капцевич приказал Московскому полку двинуться вперед, чему я обрадовался, подумав: «Пусть лучше убьют в деле, чем на месте», – и скомандовал: «Батарея, вперед!» Генерал Капцевич возразил: «Не надо артиллерии, пусть артиллерия остается на месте!» Это меня сконфузило, я подошел к нему и только сказал: «Позвольте, ваше превосходительство…» – как он крикнул: «Не надо артиллерии! Я сказал, не надо, пусть артиллерия остается – и ту заберут, что там…» По своей неопытности я еще не видел никакой опасности, почему и обратился к стоявшему подле меня майору, батальонному командиру, и просил его взять меня с собой. Он подошел к генералу Капцевичу и сказал: «Ваше превосходительство! Позвольте нам взять артиллерию: где же мы будем, что допустим погибнуть своим орудиям?» И тогда Капцевич позволил взять артиллерию, прибавив: «Берите, только осторожнее…»

Батальоны двинулись скорым шагом и немного разошлись. Я и со мной батальонный командир, большого роста молодчина, понуждали лошадей ехать рысью, и хотя они были утомлены да и орудия тяжело было везти по пашне, но все-таки мы довольно ушли вперед от батальонов и, не доезжая Малоярославца, заняли позицию на левой стороне Калужской дороги, против самого выезда.

Наша пехота все отступала от города, отстреливаясь, а французы в больших массах выходили из города и строились в колонны. Я скомандовал: «С передков долой, передки отъезжай!» И только что лошади поворотили, как французы сделали по нас из ружей залп. Залп пришелся больше по ездовым и лошадям, прикрывавшим собой людей при орудиях. Несколько ездовых было ранено, а больше лошадей, одна из них и совсем упала; произошло расстройство. Как ни были утомлены лошади, но их запрягали, и они перепутались в постромках. Я приказал заряжать орудия картечью, а сам бросился приводить в порядок лошадей. Только что привел их в порядок, как французы устремились на нас, а тут подошли и наши батальоны. Поверив прицел, скомандовал я первое «пали!», но у канонира, стоявшего с пальником, до того дрожала рука, что он не мог фитилем попасть в затравку. Это был видный из себя солдат, вновь к нам поступивший и находившийся в первый раз в деле. Батальоны же, поравнявшись с орудиями, остановились и смотрели на нас. Мне стало и досадно, и стыдно. Я вырвал у канонира пальник и, оттолкнув его, смело приложил пальник к затравке. Выстрел был удачный, и так как неприятели были довольно близко, то он уложил целый ряд французов; потом второй, третий, четвертый выстрел, и так далее. Все выстрелы были очень меткие, французов клали целыми рядами, и у них тотчас же произошло замешательство.

Видя это, пехотные, не только офицеры, но и солдаты, кричали: «Браво! Славно! Вот так их! Еще задай! Хорошенько их! Ай, артиллеристы, ай, молодцы!» При этих возгласах люди мои раскуражились и работали действительно молодцами – живо и метко; мне оставалось только говорить: «Не торопись, не суетись», указывать направление и изредка поверять их. Французы подались назад, частью по дороге, а частью начали прыгать через заборы и плетни, где и засели в прилегавших к ним садах и в находившемся там же довольно большом двухэтажном деревянном доме, и начали осыпать нас пулями. В это время подъехал конногвардейской артиллерии полковник Козен с четырьмя орудиями, поставил их в промежуток между моими, и так как другой батальон полка и два моих орудия были немного левее, он оставил при конных орудиях офицера, а сам уехал. Стали действовать восемь орудий, а французов почти прогнали как из садов, так и из дома, и пули начали уже летать не так часто.

Левее от нас, с французской стороны, раздался пушечный выстрел, и первым ядром повалило у меня лошадь; потом другой, третий и так далее, метко попадая в нас. Мы обратили туда все наши восемь орудий и начали стрелять, слева же от нас подъехала еще батарейная рота нашей бригады, и вскоре мы заставили французов замолчать.

В это время показалась наша армия, на правой стороне от нас, пришедшая из-под Тарутина. Часть ее отделилась и прошла за нами, на наш левый фланг. Сзади нас не было уже видно никаких войск в резерве: все введены были в дело. Сделай неприятели еще дружный напор до прихода армии – нам бы не устоять против их многочисленности; опоздай несколькими часами наша армия из-под Тарутина, то они могли бы занять Калужскую дорогу. Неприятели делали еще попытки прорваться, но подкрепление пришло впору, и трудно уже было им справиться с нами. Приметно было, что французы под Малоярославцем не так бойко и быстро шли, как под Смоленском и Бородином, – там они смело шли на наши многочисленные батареи, а тут как будто ощупью наступали и подавались назад от нескольких картечных выстрелов. Видно, они помнили урок, заданный им под Бородином. Тут же от их нескольких корпусов отделались только наш 6-й корпус генерала Дохтурова и отряд генерала Дорохова. Действовали уже и подоспевшие войска, стреляли наши батальоны Московского полка, а 2-й батальон тронулся было в штыки, но не догнал французов и возвратился на место. Время подходило к вечеру;

Читать еще:  Борис годунов что вспоминает о грозном пимен

канонада начала затихать, продолжалась только в городе ружейная перестрелка. Гвардейская артиллерия уехала, а я остался с четырьмя орудиями. В это же время возвратились посланные мной за зарядами первые выстреленные ящики.

Пальба затихла. С самого полудня начал показываться в городе дым, а вскоре весь город был в огне: горели дома, церкви, заревом нас совершенно освещало. Расставили впереди пикеты, а остальным людям приказано было прилечь. Легли колоннами, как стояли, положа головы один на другого, ружья имели каждый при себе. Мои люди тоже прилегли, кто куда попал. Земля была мокрая, и не на чем было прилечь. Я сел, прислонившись спиной к колесу орудия, а голову склонил на тупицу и так задремал.

Спустя немного времени поднялась ружейная перестрелка, а потом изредка и пушечные выстрелы. Люди повскакивали. При свете зарева перестрелка продолжалась с полчаса и потом затихла; через несколько времени опять поднялась. При этом люди не вставали, и я сидел у колеса не подымаясь. Перестрелка продолжалась довольно долго. Рассказывали, что первая перестрелка произошла оттого, что пробежала корова между аванпостными часовыми, подняла шум, и началась пальба; вторая от того, что наш ефрейтор, разводя часовых, наткнулся на французского, тот выстрелил, и опять поднялась стрельба. Эти пустые случаи стоили, может быть, сотни человек с каждой стороны. Несмотря на перестрелку впереди, люди спали, и при этом все-таки ранено несколько спящих. Я у колеса окончательно заснул и спал, пока не продрог, что случилось скоро: ночью сделалось порядочно холодно да к тому же я весь был мокрый.

Пришли лошади с водопоя и привезли сена. Лошадей не отпрягали, а оставили в упряжи, оборотив уносных к дышловым головами, а у коренных, везших ящики, опустили оглобли и задали им корму. Я приказал зарядить орудия картечью, а часовых поставить с готовыми пальниками; велел под ящиком постлать сена, лег на него в мокрой шинели и приказал еще прикрыть себя сверху. Таким образом, я согрелся и спал до самого света.

Когда меня разбудили, то сказали, что пехота идет назад. Мы оправили лошадей и тронулись сбоку колонны. Французы нас заметили и начали бросать гранаты с возвышенности за городом. Гранаты разрывало в воздухе и около нас. Тут я рассмотрел, что в пехоте офицеры и солдаты были мне незнакомы: они были из другого корпуса, кажется генерала Милорадовича. Спросил я у старшего фейерверкера: что это значит? Он отвечал, что ночью наш полк ушел назад, а на его место пришел другой. На мой вопрос, почему он меня тогда не разбудил и не дал мне знать, он сказал, что не хотел будить. Вероятнее же всего, что как он, так и все люди спали, ибо все были очень изнурены.

Пехота колонной пошла назад прямо полем, а мы повернули на дорогу, и я присел на лафетный ящик. Сидя на нем, находился я в каком-то странном полусознательном состоянии: смотрел и слышал, но все как будто путалось и мешалось в голове, впрочем, я находился в приятном настроении духа. Мне представлялся нынешний день в прошедшем – трудный переход, дождь, голод и бессонница, сражение, счастливо целый день выдержанное, в настоящем – довольно спокойное сидение на лафете, а в будущем – спокойный сон на соломе, – все это производило приятное ощущение. Хотя ночью, казалось, я и довольно спал, зарывшись в сено, но так как я был мокр, голоден и холоден, то это был не сон, а какая-то забывчивость.

Два орудия тащились запряженные по три лошади, все ящики – по две. У орудия, на котором я сидел, было испорчено колесо, а правило перебито ядром так, что висело и держалось лишь с одной стороны на оковке. Целый день во время сражения была мрачная погода, с какой-то слякотью и небольшим ветром, который относил дым и вместе с ним огарки от картузов на орудия и людей. Орудия, от самых дул до затравок, до того закоптились, что были черно-сизого цвета. Огарки от картузов садились людям на шинели, портупеи и лица, так что все походили на трубочистов; я, верно, был таким же. Вскоре дошли мы до места расположения армии. Так как наш 6-й корпус трудными переходами и сражением в течение целого дня был утомлен, то для отдыха назначили ему стать сзади, в резерв. Прошедши с орудиями поперек линий выстроенных корпусов, пришлось проходить и по линии гвардейского корпуса.

Корпус или отряд, возвращавшийся со сражения с признаками участия в деле, обращал на себя всеобщее внимание. Не участвовавшие в деле солдаты и особенно офицеры смотрели с расположением на потрудившихся и завидовали оставшимся в живых счастливцам. Они любопытствовали и приставали с вопросами, особенно видя ощутимые признаки жаркого дела. Так было и с нами. Солдаты расспрашивали солдат, а офицеры с расспросами подходили ко мне. Но я был в таком расположении духа, что, кажется, только и отвечал: «да» и «нет». Послышалось мне, что кто-то из офицеров сказал: «Экой медведь!» Несмотря, однако ж, на рассеянность, я все же заметил кучку гвардейских солдат, смотревших на нас; один из них, указывая рукой на орудия, сказал: «Уж эти и видно, что поработали, – вишь, как рылы-то позамарали!» Эти простые слова чрезвычайно были мне приятны.

Вскоре я нашел свою роту; там горели огни и подавали обед, что было очень кстати. Поел я с большим аппетитом и, не вдаваясь ни в какие расспросы, залег спать. Армия простояла на месте целый день. Проснувшись, я увидел штабс-капитана, писавшего рапорт об убитых, раненых и вообще обо всех потерях. Потери были порядочные в людях и лошадях. У меня оказалось много раненых лошадей. Офицеры остались целы, у одного только поручика немного оцарапало ногу. Порчи в артиллерии было немного. Вообще отделались довольно счастливо. Сделано было представление к награде об офицерах и нижних чинах. Как и прежде, в списке были проставлены старшие впереди, а меня и прапорщика, как младших, поместили после всех.

Я думал, что мне придется остаться, как и за Бородино, без всякой награды: такая, видно, моя участь. Нежданно-негаданно явился вестовой Московского полка, спросил меня и сказал, чтобы я пожаловал к полковому командиру. Я пошел. Командир сидел у огня со своими офицерами, которых всего-навсего осталось восемь человек, да солдат сотни две с небольшим. Приказал он адъютанту читать бумагу, где, как оказалось, было представление меня к награде, и очень хорошей. Когда адъютант прочитал, то командир спросил меня: «Довольны ли вы?» Мне оставалось только поблагодарить его.

По представлению полкового командира и так как дело происходило в виду самого дивизионного командира, генерала Капцевича, я, не имея еще ничего за отличие, получил прямо Владимира с бантом. Поручик и штабс-капитан тоже получили Владимира, последний уже имел его за Турецкую кампанию. Таким образом, наша рота получила три Владимирских креста, а нижним чинам дали несколько Георгиевских.

indbooks

Читать онлайн книгу

Н. Митаревский. Воспоминания о войне 1812 года

Не было в лагерях великолепия, даже палаток, а всё кучки из хвороста и соломы. Редко торчали перевезенные крестьянские избы, кое-как сложенные. Не было блеска, золота и серебра; редко видны были эполеты и шарфы; блестели только ружья, штыки и артиллерийские орудия. Не видно было богатых и модных мундиров, но только бурки, грубого сукна плащи, запачканные, прорванные шинели, измятые фуражки; не видно было изнеженных лиц и утонченного обращения, но все были закалены трудами и дышали мщением. Между солдатами и офицерами не было хвастливых выходок против французов, только при разговорах о них сжимали кулаки и помахивали ими, имея в мыслях: «При встрече покажем себя!»

Таков был общий не блестящий, но грозный вид Тарутинского лагеря, занимавшего ничтожное пространство в громадной России, – но участь всей России заключалась в нем, и, можно сказать, вся Европа обращала на него внимание. И в самом деле, велико было его значение. И страшна была тогда наша армия не числом, но внутренним настроением духа. Тогда уже все перестали думать и тужить о потере Москвы.

О французах носились слухи, что они в Москве бедствуют и нуждаются в продовольствии. Беспрестанно разносились слухи, что наши партизаны отлично действуют, и не только партизаны, но и мужики истребляют французов. Известно было, что каждый день приводят в главную квартиру множество пленных. Тут все вполне почувствовали и оценили мудрые распоряжения фельдмаршала. Те, которые сначала осуждали его за отдачу Москвы, согласились наконец, что иначе нельзя было поступить. Носились слухи, что французы все еще многочисленнее нас; но все наши войска так были воодушевлены и уверены в своем превосходстве, что единодушно желали встретиться с ними. Узнали, что Наполеон подсылал не один раз для переговоров о мире. Стало ясно видно, что французам плохо, что им несдобровать, что они не посмеют ударить на нас под Тарутином и Наполеон должен выдумывать какой-нибудь маневр, чтоб убраться из Москвы и России.

Ротный командир и офицеры кроме фуражировок занимались до обеда обучением молодых солдат и смотрели за производством работ. Потом собирались к запасному лафету обедать. Обед был у нас нероскошный, но сытный, а главное – всего довольно. Несколько человек посторонних, случавшихся при этом, не уходили голодными. Варили суп с говядиной, а больше щи с капустой, свеклой и прочей зеленью; имели жаркое из говядины, а часто и из птиц; варили кашу с маслом и жарили картофель; после обеда курили трубки и читали книги, а к вечеру собирались компанией пить чай. Самовара у нас не было, а в тот же медный чайник, в котором кипела вода, клали и чай. Когда было мало стаканов, то посылали доставать, а некоторые приходили со своими. Некоторые пили с прибавлением крепкого. Чай располагались пить у разложенных огней. Штабс-капитан имел обычай сидеть по-турецки, поджавши ноги; прочие сидели как попало, а некоторые и лежали, но все с трубками. Солдаты вечером, по окончании работ, пели песни, и часто по полкам играла музыка. Все были довольны и веселы, а главное – имели хорошие надежды в будущем.

Собравшись, говорили обо всем и о всех свободно, не стесняясь, несмотря ни на какое лицо. Мне кажется, что в природе человека есть способность, говоря о старших, постоянно находить в них слабую сторону. Школьники судят о своих наставниках и учителях; так и тут – говорили больше о генералах и военных действиях. Приятно было, однако ж, слышать, что больше отзывались с хорошей стороны. Если кого и осуждали, то более за излишнюю отвагу, за то, что они бросались туда, куда и не следовало, и, жертвуя собой, производили в армии невознаградимую потерю. Фельдмаршалом, с самого его прибытия, все были довольны и распоряжения его считали мудрыми. Сначала осуждали было за отдачу Москвы, но тут единогласно решили, что иначе не могло и быть. Впоследствии нашлись осуждавшие действия и распоряжения фельдмаршала. Мы тогда не могли понять его распоряжений. Теперь тоже, не входя ни в какие его распоряжения, худы они или хороши, могу сказать, что фельдмаршал заботился о выгодах и довольстве армии, одушевил ее, вдохнул в нее дух отваги и заставил себя любить до энтузиазма. Это, по моему мнению, лучше всяких распоряжений. Он достиг своей цели, уничтожив французскую армию без излишних потерь.

Когда узнали о смерти князя Багратиона, всеобщего любимца, все жалели о нем, но вместе и осуждали. «Как, – говорили, – такому генералу, начальнику армии, самому везде бросаться и не думать, что будет с армией, когда его убьют!» Знакомые наши, артиллерийские офицеры из второй армии, говорили, что Багратион был на самых передовых батареях и приказывал: когда будут напирать французы, то чтобы передки и ящики отсылали назад, а орудие не свозили и стреляли бы картечью в упор; при самой крайности чтобы уходили с принадлежностями назад, а орудия оставляли на месте. Так и делали. Тут он сам с пехотой бросался и прогонял неприятелей от орудий. Артиллеристы вслед за этим занимали батареи и били картечью отступающих. Рассказывали, что французы, не имея возможности увезти орудия и не имея чем заклепать их, забивали затравки [61] землей, затыкали палочками и соломой, оставшейся от сжатого хлеба; но затравки легко было прочищать. Что бы ни говорили и ни писали иностранцы и наши военные писатели о потере французов, но если взять в расчет, что французы шли на наши хотя небольшие, но все-таки укрепления, откуда стреляли по ним в упор картечью, да и провожали несколько раз таким же образом, то их потеря должна быть больше нашей.

Досталось и графу Кутайсову. Хвалили его, жалели о нем, но и сильно осуждали. Мало того, что он скакал по всем передовым батареям да еще с пехотой вздумал отбивать взятые неприятелем наши батареи. К нему пристал и генерал Ермолов. А кажется, что там дело обошлось бы и без них. Были там непосредственные защитники: славный генерал Раевский, генерал Паскевич и генерал Васильчиков; был там начальник 24-й дивизии генерал Лихачев и этой же дивизии бригадный генерал Цибульский, человек простой, но заслуженный и храбрый.

Про убитого младшего Тучкова говорили, что он удалью был похож на Кутайсова. Старшего Тучкова очень жалели; его сравнивали с генералом Дохтуровым; говорили, что он такой же рассудительный и хладнокровный и если был убит, то не от своего неблагоразумия, а по определению судьбы. Вспоминали и других, как убитых, так и раненых начальников, всем вообще отдавали полную справедливость и жалели о них. Не забыли убитого начальника штаба нашего корпуса, умного полковника Монахтина, и взятого в плен почтенного старика Лихачева.

Такие разговоры наводили на душу какое-то грустное расположение. Однажды собралась нас порядочная компания и засиделась у огня до самой ночи. Погода была прекрасная; на небе ярко блистали звезды. Тут я вспомнил про нашего убитого доброго подпоручика и сказал: «Вон та звезда, на которую он помещал душу, как будто предчувствуя свою судьбу. Может быть, теперь душа его смотрит на нас и нам сочувствует». Штабс-капитан подхватил: «Я полагаю, не только его душа, но и души всех наших убитых, как генералов, так и товарищей, носятся над нами. Сочувствуют нам и готовы нас одушевлять и, вероятно, не оставят нас, пока мы не выгоним французов из России».

Доктор начал говорить: «В мире ничто не пропадает: тело, по смерти человека, разлагается на свои составные части; земляные обращаются в землю, воздушные в различные газы, а бессмертные части разума или нашей души обратятся к своему Божественному началу. Но если души сохраняют сознание о прошедшем и настоящем, то незавидна их участь. Довольно уже они натерпелись в земной жизни, чтобы терпеть еще и в загробной». – «Отчасти и правда, – сказал майор-лифляндец. – Что за радость им знать, как страдают ближние и родные, убитые и раненные в предсмертных муках, тем более что помочь им они не могут. Лучше пребывать им в забвении». – «Вы заноситесь слишком высоко, – возразил доктор Софийский. – Мне самому приходят в голову такие неразгаданные мысли, и, чтобы избавиться от них, я выпиваю стаканчик крепкого, что и вам теперь советовал бы». – «Высокое слишком неопределенно, – сказал наш штабс-капитан. – Смотрите вверх: планеты высоко; большие звезды, которые там видите, несравненно выше, а малые еще неизмеримо выше, и высоте нет конца. Что же дальше? Неужели пустота? Но и пустоте должен ли быть предел или нет?» – «Вы задаете такие вопросы, которые выше нашего разума, – отвечал доктор. – По моему крайнему разумению, пределов высоте в мире нет, как нет и начала. Мир из века веков был, есть и будет, как и Высочайшее существо в мире и во всем, от самых величайших до самых малейших предметов, даже во мне, грешном». – «Я согласен со словами моего товарища по ремеслу, – сказал доктор Софийский, – что наши души присоединятся к своему началу, от которого произошли. А будут они существовать или нет – до того мне нет надобности. Совет же мой: как заговорили о душах, то следовало бы их помянуть обычным порядком». Все на это изъявили согласие, подали горячей воды и рому, помянули души убитых и поздно уже разошлись.

Читать еще:  Как поминать покойников

Были у нас знакомые, служившие еще в Финляндии под непосредственным начальством генерала Барклая де Толли. Некоторые служили с ним в Прусской кампании, в том числе и наш штабс-капитан бывал у него в отряде. Все отзывались о нем как о добрейшем и благороднейшем человеке, храбром и распорядительном генерале. А тут вот какая постигла его участь. «Барклай – нерешителен, Барклай – мнителен», – говорили одни. «Барклай – трус», – говорили другие. Трусил он, однако ж, не за себя, а за вверенных ему людей. Были между солдатами такие, которые называли его изменником, но офицеры – никогда. Все толки происходили, по моему мнению, от сильно развитого патриотизма. Его винили за то, что он отступал, а почему он отступал – это было скрыто. Начали соображать, как мог Барклай де Толли стать против Наполеона, зная еще нерасположение к себе войск? Даже фельдмаршал Кутузов, при общем к нему расположении, получив подкрепление, едва мог удержаться под Бородином. Все очень жалели о постигшей Барклая де Толли участи.

Барклай де Толли от Немана до Царева Займища спас русскую армию от многочисленного неприятеля; без чувствительной потери он везде с успехом отбивался. Во все время отступления можно осудить его только за нерешительные движения около Смоленска. Но и это он делал, кажется, для того только, чтобы успокоить общий ропот и нетерпение.

Вскоре мы узнали о поступке Милорадовича при вступлении французов в Москву. Все превозносили его, всем нравилась его удаль и фанфаронство. Припоминали разные случаи из его боевой жизни. Между прочим, вспомнили, как он, прогнавши турок из Валахии, в Бухаресте кричал: «Бог мой, Бухарест мой, Куконы, Куконицы мои!» Были высокого мнения о генерале Дохтурове. О нем говорили как о суворовском сослуживце. Вспоминали разные его подвиги, об отличии его под Аустерлицем, где он спас вверенный ему отряд; с похвалой отзывались о действиях его в Прусской кампании, в которой он был главным действующим лицом; под Смоленском, честь защиты которого приписали ему. Он под Бородином со славой заменил князя Багратиона, командуя 2-й армией на левом фланге. Много говорили об атамане Платове и его казаках и отдавали им полную справедливость. Вообще о всех генералах в наших армиях, от старшего до младшего, говорили с похвалой. Очень мало было таких, действиями которых мы были совершенно недовольны. Все наши генералы были опытны и закалены в беспрестанных войнах. Начиная от Суворовских походов до двенадцатого года были беспрерывные случаи выказать свои способности. Можно смело сказать, что тогдашние наши генералы не уступали прославленным французским генералам и маршалам.

[61] Затрaвка – приспособление и средство для воспламенения заряда в огнестрельных орудиях.

Война 1812 года: убийцы русских пленных изумили даже Наполеона

О малоизвестной странице Отечественной войны 1812 года рассказывает Юрий Бондаренко, историк, публицист, специалист по польской истории и филологии.

«Бесчеловечная жестокость»

В 1820-х годах во Франции были опубликованы воспоминания генерала Филиппа-Поля де Сегюра, личного адъютанта Бонапарта. Эти воспоминания вызвали небывалый ажиотаж, позже их использовал Лев Толстой, описывая Бородинскую битву в «Войне и мире». Так вот, в 6-й главе своих мемуаров де Сегюр подробно рассказывает об отступлении наполеоновской армии из Москвы. В том числе — о жуткой сцене, открывшейся командованию французских сил после того, как те миновали Можайск и Бородинское поле, где на тот момент всё ещё лежали «тридцать тысяч наполовину обглоданных трупов».

«…Императорская колонна приближалась к Гжатску (ныне город Гагарин. — Ред.); она была изумлена, встретив на своём пути только что убитых русских. Замечательно то, что у каждого из них была совершенно одинаково разбита голова и что окровавленный мозг был разбрызган тут же. Было известно, что перед нами шло две тысячи русских пленных и что их сопровождали испанцы, португальцы и поляки… Кругом императора никто не обнаруживал своих чувств. Коленкур (дипломат наполеоновской эпохи, был послом в России и министром иностранных дел Франции. — Ред.) вышел из себя и воскликнул: «Что за бесчеловечная жестокость! Так вот та цивилизация, которую мы несли в Россию! Какое впечатление произведёт на неприятеля это варварство? Разве мы не оставляем ему своих раненых и множество пленников? Разве не на ком будет ему жестоко мстить?»

Перед нами — неоспоримое свидетельство военного преступления. И от кого — не от воевавшей с ней стороны, а от человека из ближайшего окружения Наполеона! Де Сегюр, кстати, после войны стал сенатором, прожил долгую жизнь. И много претерпел от соотечественников за то, что в своих воспоминаниях не описывал русских как полных идиотов и не считал поражение Наполеона только лишь заслугой «генерала Мороза».

Между тем, как пишет далее очевидец, увидев страшную картину, «Наполеон хранил мрачное молчание; но на следующий день убийства прекратились. Ограничивались тем, что обрекали этих несчастных умирать с голоду за оградами, куда их загоняли на ночь, словно скот. Без сомнения, это было варварство; но что же было делать? Произвести обмен пленных? Неприятель не соглашался на это. Выпустить их на свободу? Они стали бы рассказывать о нашем бедственном положении и, присоединившись к своим, яростно бросились бы за нами. В этой беспощадной войне даровать им жизнь было равносильно тому, что принести в жерт­ву самих себя. Приходилось быть жестокими по необходимости…»

Точное число убитых русских пленных, к сожалению, осталось неизвестным. Как неизвестно и число выживших. При Шевардине и Бородине было потеряно (убитыми, ранеными и пленными) 44 тыс. солдат и 1,5 тыс. офицеров.

По разным оценкам, в плен к французам тогда попали 700-800 человек. Но позже это число могло резко увеличиться за счёт оставшихся в Москве раненых солдат. Как видим, де Сегюр говорит о двух тысячах наших пленных, шедших впереди императорской колонны. По-видимому, погибла значительная их часть.

Месть победителю?

Но почему подозрение падает именно на поляков, ведь в мемуарах речь идёт также об испанцах и португальцах? Ответ простой: в Испании шла партизанская война против французов, воевавшие в рядах Великой армии испанцы и португальцы были призваны не по своей воле. У них не было никаких причин питать как любовь к Наполеону, так и ненависть к его противникам. Поляки же воевали с русскими скорее по зову сердца. Они шли к Бонапарту добровольцами, в надежде восстановить своё государство. Примечательная деталь: когда Русская армия в начале войны отступала от границ империи через белорусские земли, населённые в значительной степени поляками, она сталкивалась с проявлениями партизанской борьбы, наши конвои не раз были атакованы.

Можно вспомнить и другой факт: когда за месяц до описываемых событий наполеоновские войска только вошли в Москву, то первым делом поляки из 5-го корпуса Понятовского ворвались в Кремль и забрали все трофеи, взятые Мининым и Пожарским у польских интервентов за 200 лет до того, в 1612 году. Забрали, чтобы уничтожить следы своих былых поражений.

Вот и осенью 1812-го у польских военных был весомый повод жестоко обойтись с нашими пленными. Они понимали: разгром Наполеона лишает их шансов на восстановление независимого Польского государ­ства. Между тем убийство этих русских пленников — по сути, такое же военное преступление, как и катынская трагедия, во время которой в 1940 г. были уничтожены тысячи польских граждан. Масштаб этих драм, конечно, разный — в катынском лесу погибло больше людей. Но это не значит, что наши солдаты, подло убитые в октябре 1812-го, не заслуживают того, чтобы об их трагедии помнили. Эпизод 200-летней давности показывает, что не всё было однозначно и россияне вполне могут предъявить свой счёт за военные преступления к польской стороне.

Ради добрососедских отношений с Польшей нельзя постоянно заниматься предъявлением взаимных обид. Но и забывать о наших воинах мы не имеем морального права. На мой взгляд, необходимо отдать дань памяти безвинно погибшим. Сегодня на месте их гибели на старой Смоленской дороге нет ничего — ни монумента, ни даже памятного знака. Это упущение в дни 200-летия трагедии под Гжат­ском пора исправить. Надеюсь, что губернатор Смоленской области примет правильное решение.

Александр Бенкендорф — Письма русского офицера. Мемуары участников войны 1812 года

Александр Бенкендорф — Письма русского офицера. Мемуары участников войны 1812 года краткое содержание

Письма русского офицера. Мемуары участников войны 1812 года читать онлайн бесплатно

Письма русского офицера

Мемуары участников войны 1812 года

Изучение Отечественной войны 1812 года немыслимо без привлечения широкого круга мемуарных источников, написанных участниками событий – крупными военачальниками и простыми жителями России, которым в грозную годину пришлось превратиться в солдат.

В настоящей публикации мы предлагаем читателям подборку наиболее интересных воспоминаний, без которых не обходится ни одно исследование заявленной темы. Всегда приятно изучить в большем объеме тексты, раздерганные на сотни цитат, и самостоятельно проверить, так ли уж близки концепции мемуаристов к идеям авторов многочисленных монографий и популярных работ.

Вниманию читателей предлагаются «Записки» Н. А. Дуровой, Ф. Н. Глинки, Д. В. Давыдова, Н. Н. Муравьева, А. П. Ермолова, А. Х. Бенкендорфа. Заглавие книги взято из знаменитых воспоминаний Глинки «Письма русского офицера», которые были составлены в излюбленной литературной форме той эпохи – эпистолярном жанре.

Каждый из включенных в книгу мемуарных фрагментов раскрывает для нас особую грань тогдашних событий и поновому поворачивает образ защитника отечества: это и герой-партизан, и кавалерист-девица, и простой пехотный офицер, и молоденький выпускник военного училища, и вестовой Главной Квартиры, и прославленный генерал, с мнением которого считались при дворе.

Одни из наиболее ярких мемуарных страниц принадлежат перу Надежды Андреевны Дуровой (1783–1866), больше известной как «кавалерист-девица». Это первая в отечественной истории женщина-офицер, прошедшая тяжелый боевой путь в эпоху Наполеоновских войн. В середине жизни она взялась за написание воспоминаний и, по словам А. С. Пушкина, «столь же крепко держала перо, как прежде саблю».

Дурова родилась 17 сентября 1783 г. в Киеве в семье отставного гусарского ротмистра А. В. Дурова и его супруги Н. И. Дуровой, урожденной Александрович. Ее мать была неординарной личностью, поклонницей европейской просветительской литературы, и очень страдала от того, что для нее, как для представительницы прекрасного пола, многие пути в жизни закрыты. Надеясь, в соответствии с теориями мистиков XVIII в., как бы перевоплотиться в сыне, она жадно ждала первенца, но появление на свет дочери сильно разочаровало ее. Пока отец оставался на службе, семья жила будто бы «посреди военного лагеря». Девочку отдали на воспитание «дядьке» – гусару Астахову, который развлекал ребенка, как умел: «ходил в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махать саблею».

Неудивительно, что Надежда, выросшая на бивуаке, по-настоящему спокойно и защищенно чувствовала себя именно в походном лагере, а родной считала военную среду. Для нее естественно было ощущать себя «мальчишкой». С возрастом это убеждение не только не прошло, но и укрепилось. Надежде исполнилось 18 лет, когда ее выдали замуж за чиновника Сарапульского земского суда Чернова. С миниатюры тех лет на зрителя смотрит стройная темноволосая девушка с правильными чертами печального лица и длинной, «лебединой» шеей. Брак не принес ей счастья. Через два года супруги предпочли «разъехаться». Муж отправился служить в Ирбит, а Надежда с сыном Иваном вернулась в родительский дом. Тот факт, что Чернов не сумел, как было принято, оставить мальчика при себе, говорит о сильном характере матери.

Однако и под родным кровом Надежду ожидали страдания. Мать по-прежнему не принимала ее, возраст госпожи Дуровой только обострил ее раздражительность и ипохондрию. Она «постоянно жаловалась на судьбу пола, находящегося под проклятием Божьим, ужасными красками описывала участь женщин». Эти сетования вызвали у Надежды «отвращение к своему полу». Даже заботы о сыне не примиряли ее с действительностью. Наконец, жизнь показалась Надежде настолько невыносимой, что она решила бежать. Незаметно взяв старую казацкую одежду, Дурова отправилась купаться, платье бросила на берегу, а сама, облачившись в мужскую одежду, покинула дом, оставив четырехлетнего сына на руках бабушки и дедушки.

Родные решили, что Надежда утонула. Тем временем она присоединилась к полку донских казаков, направлявшихся на войну с Наполеоном в Польшу и Пруссию. Ей удалось выдать себя за «помещичьего сына Александра Соколова» и вступить в армию. Под этим именем Надежду приняли в уланский полк, и ей довелось увидеть кровопролитное сражение при ПрейсишЭйлау. Страшное зрелище тысяч убитых произвело на молодую женщину такое сильное впечатление, что она раскаялась в том, что обманула родных: ее могут убить в одной из подобных битв, а близкие так и не узнают, как сложилась судьба дочери.

Собравшись с духом, Дурова написала письмо отцу, прося прощения, но настаивая, что и впредь будет «идти путем, необходимым для счастья». Отставной ротмистр простил дочь, но написал прошение на имя императора Александра I, извещая государя о сложившейся ситуации и прося разыскать «господина Соколова». Дурову нашли и, не раскрывая истинного положения вещей, препроводили в Петербург, где она имела личную встречу с императором. Оставшись наедине с царем, Надежда бросилась на колени, призналась в своем поступке и изложила мотивы, вынудившие ее совершить обман. Александр I был тронут ее искренностью и безвыходным положением: нигде, кроме военного поприща, Надежда себя не мыслила, роль жены и матери казалась ей невыносимой. Император не только распорядился оставить Дурову на службе, не задавая ей более никаких вопросов, но и «подарил» новую фамилию – Александров, как бы утверждая тем самым свое покровительство. Эту фамилию Надежда носила до смерти и очень гордилась ею. Характерна реакция Дуровой на восстание декабристов – «отвращение», о котором она говорила Пушкину. Ее взгляд диктовался не только негодованием «старого служаки»: бунтовщики нарушили присягу. Но и позицией благодарного человека: мятежники сначала намеревались убить Александра I, который обошелся с ней по-доброму, сумев понять то, что в контексте традиционной культуры начала XIX в. было в принципе непонимаемо.

Итак, Дурова стала Александром Андреевичем Александровым. Была зачислена корнетом в Мариупольский гусарский полк. За участие в боях и за спасение жизни офицера в 1807 г. ее наградили знаком отличия Военного ордена – солдатским Георгиевским крестом – чрезвычайно почетным и ценимым в России. В 1811 г. она перешла в Литовский уланский полк, принимала участие в отступлении русской армии от границы в 1812 г. Эти эпизоды описаны в ее мемуарах исключительно ярко. Во время Бородинского сражения Дурова получила легкую контузию, но оправилась, была произведена в чин поручика. Чуть позже она служила ординарцем у главнокомандующего М. И. Кутузова, сопровождая его до Тарутинского лагеря. После изгнания Наполеона из России Дурова принимала участие в Заграничном походе русской армии 1813–1814 гг., отличилась при блокаде крепости Модлине, в боях при Гамбурге. Лишь в 1816 г. она вышла в отставку в чине штаб-ротмистра. Несколько лет жила у дяди в Петербурге, затем уехала в свое имение под Елабугой.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector