12 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Воспоминания о бабушке

Воспоминания о бабушке

Отредактированное
.
Мне снится детство, вновь счастливой
Плыву я в быстрой лодке по реке.
Деревню вижу сказочно красивой –
В далёком и родимом уголке .

Спешу опять тропинкою знакомой.
Миную лес, сверну за поворот.
Стоит там белый домик под соломой,
Где бабушка встречает у ворот.

На небе ярко солнышко сияет,
Даря лучи большому цветнику.
У будки Рыжик хвостиком виляет,
А петушок кричит: «Ку-ка-ре-ку!»

Любимая бабулечка в платочке.
Меня целует, крепко жмёт к груди.
Она встречает в вышитой сорочке
И тихо шепчет: «Внучка, проходи».

Земля за горизонтом дружит с небом,
Пшеница колосится на полях.
И в доме вкусно пахнет свежим хлебом,
Как радостно у бабушки в гостях!

«Поди устала, внученька, с дороги?
Как мама, папа, как твои дружки.
Забудь свои вчерашние тревоги,
Поешь с черникой свежей пирожки»
.
У берега в пруду ныряют утки,
Ласкает воду тень плакучих ив.
Там необычна каждая минутка,
И день проходит полон разных див.

На горизонте солнце догорает,
Цветами пахнет, дышится легко,
И бабушка, как в детстве наливает
Мне в кружку из кувшина молоко.

Крадётся ночь-колдунья незаметно.
Индюк на красный больше не бежит.
Коза не лезет в огород запретный,
Довольный кот на лавочке мурчит.
.
Бесшумно я бреду по переулку,
В деревне тишина, давно все спят.
Гусыня не выводит на прогулку
Своих прелестных, маленьких гусят.

В руках держу пшеничный спелый колос,
Остались в прошлом детства миражи,
Но слышу я с небес волшебный голос,
И ночь на счастье будто ворожит.

Летят года неспешной тенью мимо
В густом тумане серых облаков.
Никто меня, как прежде, не обнимет,
Не испечет с черникой пирожков.

Давно устало с болью плакать сердце,
И мне во сне становится тепло.
Лучами пишет на закате Солнце:
«С УЛЫБКОЙ ДЕТСТВО В ПРОШЛОЕ УШЛО!»

18. 11. 2013 Фото из Интернета

© Copyright: Людмила Степановна Небесная, 2014
Свидетельство о публикации №114030500128

Первый вариант
.
Мне снится сон о детстве, я счастливой
Плыву в огромной лодке по реке,
Деревню вижу сказочно красивой —
В далеком и родимом уголке .

Потом спешу тропинкою знакомой,
Минуя лес, свернув за поворот.
Стоит там белый домик под соломой,
Где бабушка встречает у ворот .

На небе ярко солнышко сияет,
Согрев лучами быструю реку,
У будки Рыжик хвостиком виляет,
А петушок кричит: «Ку-ка-ре-ку !»

Бабулечка любимая в платочке
Меня целует, нежно жмет к груди,
Она встречает в вышитой сорочке
И тихо шепчет : «Внучка, проходи» .

Земля за горизонтом дружит с небом,
Пшеница колосится на полях,
И в доме вкусно пахнет свежим хлебом,
Шмели летают с пухом в тополях.

Наверное, устала ты с дороги,
Что нового и как твои дружки ?
Забудь свои вчерашние тревоги,
Поешь с черникой свежей пирожки .
.
У берега в пруду играют утки,
Закрыла воду тень плакучих ив,
На поле пастухи слагают шутки,
Денек проходит полон разных див.

На горизонте Солнце догорает,
Цветами пахнет, дышится легко,
И бабушка, как в детстве наливает
Мне в кружку из кувшина молоко.

Колдунья-ночь крадется незаметно,
Индюк на красный грозно не бежит,
Коза мечтает о любви ответной,
Мурлычет кот, корова не мычит.

Бесшумно я бреду по переулку,
В деревне тишина, давно все спят,
Гусыня завтра сводит на прогулку
Своих прелестных, маленьких гусят.
.
В руках держу пшеничный спелый колос,
Уснули в прошлом бабушки глаза,
И слышу я с небес волшебный голос,
С дождями грусти плачет бирюза .

Но чья душа меня сегодня примет?
В густом тумане серых облаков,
Никто меня, как прежде, не обнимет,
Не испечет с черникой пирожков .

Давно устало с болью плакать сердце,
От ярких мыслей движется тепло,
Лучами пишет на закате Солнце:
«С УЛЫБКОЙ ДЕТСТВО В ПРОШЛОЕ УШЛО !»

Фото из интернета

18 .11. 2013
© Copyright: Людмила Степановна Небесная, 2014
Свидетельство о публикации №114030500128

Воспоминания о бабушке

Воспоминания о бабушке – это самые живые и самые светлые воспоминания моего детства. Светлы они и в переносном, и даже в буквальном смысле слова.

Яркий зимний день на пороге весны, воскресенье. Сегодня бабушка водила нас, внуков, причащаться за ранней обедней. Нас разбудили непривычно рано, затемно, совсем, нам казалось, ночью. Умывшись и надев приготовленные с вечера рубашки и курточки, мы, не завтракая, пустыми московскими улицами пошли в церковь. Было темно, на небе виднелись звезды, морозило. А сейчас, когда мы возвращаемся, — повсюду солнце, чувствуется март.

Дома – поздравления, накрытый белоснежной скатертью стол, роскошный по военному времени завтрак. У всех радостные лица. И особенно светлая – и ясностью глаз, и освещающей лицо улыбкой, и солнечными зайчиками в седых волосах – бабушка, торжественная, счастливая. Морщины на ее лице стали как-то незаметны, и зашедшая за чем-то соседка удивленно говорит ей: «Евдокия Романовна, а ведь вы сегодня помолодели». И надо видеть, с какой доброй и скромной улыбкой бабушка машет рукой – дескать, полно вам! Скоро ей опять на кухню, в кладовку, но сейчас – ее время, ее праздник.

Еще мне вспоминается лето. Мы все в деревне – у дедушки, заштатного

священника. Сегодня чьи-то именины, собрались родные, гости. Нам, детям, сегодня меньше внимания, целый день мы где-то бегаем без надзора, во время обеда стол для нас накрывают отдельно от взрослых, после обеда разрешают не спать, и сейчас мы увлечены какой-то игрой – словом, сегодня всё необычно. Жарко, мне давно уже хочется пить, но я боюсь упустить что-нибудь интересное. Наконец все-таки упрашиваю ребят, чтобы без меня не разрушали крепость, и опрометью бегу в дом. Взрослые собрались на террасе за чаем. Бабушка в простенькой, но, как и всегда, идеально чистой, отглаженной белой кофточке, с милой стариковской улыбкой, посмеиваясь сама над собой, о чем-то рассказывает. Я подбегаю и прижимаюсь к ней, мне не до разговоров, мне нужно скорее возвращаться к ребятам. От нетерпения я дрыгаю ногой, а бабушка, слегка обняв меня, все продолжает о чем-то говорить. «Бабушка, бабушка. », – скороговоркой бормочу я и тормошу ее. «Ну, что тебе, дедушка?» – баском говорит она и приближает ко мне лицо с добрыми, ясными глазами.

Много таких отрывочных воспоминаний детства полны для меня тепла и света.
+ + +
Это просто счастье, что именно моя бабушка вводила меня в жизнь. Она была убежденной и просвещенной христианкой, она открыла мне Бога и научила любить Его. Бабушке был совершенно чужд тот безнадежно-равнодушный взгляд на религиозное воспитание детей, который теперь нередко встречается у пожилых людей. Всегда, несмотря на противодействие и даже подчас оскорбления, она старалась делать, как она говорила, дело Божие. И какой такт, какое благородство, какой высокий личный пример жизни, христианского характера она при этом показывала!

Поистине свет ее светил пред людьми, и они, видя ее добрые дела, прославляли, может быть, бессознательно, сами того не зная, общего нашего Небесного Отца.

Главное, что привлекало в бабушке, – это ясность и цельность ее духовного облика. Скромная русская простота, – и в то же время удивительное изящество души (у меня почему-то образ бабушки ассоциируется с простенькой и милой травкой наших лугов – «богородициными слезками», которую сама бабушка очень любила). Участливая стариковская доброта, благодушие, мягкая шутливость, уступчивость в мелочах – и прямота, твердость во всём действительно важном. Нас, внуков, она никогда не баловала, но и не ворчала без толку. И никогда никакой фальши, никакого ханжества. Дети всё это ясно чувствуют.

Бабушка никогда не кривила душой, слово ее было правдиво и твердо. Такая независимость, самобытность теперь нередко вытесняется в человеке выгодным приспособленчеством к стандартам, общепринятым взглядам и влияниям, которым он постоянно подвергается извне (детский сад, школа, работа, радио, телевидение, печать). Бабушка избежала такой духовной стереотипности. Но надо заметить, что ей было чуждо и обычное для стариков ворчливое сожаление: вот-де, в наше время было не то, что теперь, а куда лучше. Она радостно признавала все то действительно хорошее, что дает сейчас людям жизнь.

А ее собственная жизнь была куда как нелегка! Бедная крестьянка Симбирской губернии, она совсем еще молодой осталась вдвоем с маленьким сыном (моим будущим отцом), и до самой революции, около двух десятков лет, ей пришлось жить в кухарках, главным образом, как я помню из ее рассказов, в больших волжских городах: в Нижнем, Казани, Самаре, Саратове, Астрахани. «Хозяевами» ее была семья адвоката. И вот знаю, что это может показаться преувеличением, но все-таки скажу, что вряд ли я встречал другого человека с такой цельной внутренней и внешней культурой, как эта бывшая крестьянка-кухарка. Замечателен был ее интерес к знаниям – тот трогательный интерес и безкорыстная любовь простого человека к знанию, которые теперь то ли не очень бывают заметны, то ли стали реже встречаться.

Несмотря на пресловутый закон о «кухаркиных детях», бабушка вывела своего сына в студенты Казанского Императорского (как тогда говорили) университета. Помню, когда у нее выдавалась свободная минута, она любила почитать. Она как-то очень умно и полезно знала русскую культуру, вернее – жила в ней, органически с нею сжилась. Не всегда она могла дать исчерпывающие ответы на мои безконечные детские вопросы, вопросы современного школьника, но я чувствовал: самое главное она знает, даже когда простодушно отвечает: «А я, внучек, этого не знаю». Чего стоил один ее разговор – мудрая, простая русская речь, живая и неизменно честная.

Теперь я понимаю, что такая уверенная оценка духовных ценностей выработалась у бабушки благодаря ее ясному христианскому миропониманию. Ее разум был просвещен светом Христовым, и никакие хитросплетения жизни не могли ее запутать.

Перед самой войной у нас случилось несчастье: тяжело и надолго заболел отец. Целых шесть лет он, сам врач, понимавший свою обреченность, был прикован к постели. А это были годы военных лишений, когда и все почти вокруг нас жили трудно, впроголодь. Не хочется вспоминать, как тогда пришлось жить нам.

Читать еще:  Как поминать годовщину после смерти

А пожалуй, нет – хочется. Странно сказать, но даже об этом тяжелом времени остались какие-то детски неконкретные воспоминания как о чем-то беспечальном, наполненном живым интересом. То есть я могу ясно вспомнить о многих печальных событиях, например о потере карточек на продукты, но это я вспомню только нарочно, а так, подсознательно, оставшееся от прошлого – все-таки светло.

Но на бабушку тогда легли основные домашние заботы обо всем семействе, включая трех малолетних внуков (один из нас тогда, в начале войны, был еще грудным ребенком). Нужно ли говорить о том, как тяжело ей тогда приходилось! Но уныния не было. Только иногда она говорила непонятные мне тогда слова: «Бог посетил нас».

Часто бабушка была вынуждена просить о чем-то других, и я, в то время очень застенчивый, гордый и обидчивый мальчик, всегда удивлялся тому, как просто и достойно она это делала и как охотно все шли ей навстречу.

Бабушка и сама любила – именно любила – помогать другим. Так, из своих буквально нищенских в то время средств она очень спокойно, как нечто само собой разумеющееся, отделяла некоторую часть нищим, которых в то военное время было великое множество, особенно при московских храмах.

Уважали бабушку все. Это единодушие, пожалуй, даже удивительно, если учесть, с одной стороны, ее прямой характер, а с другой – тот «коллектив», в котором мы жили. Наша коммунальная квартира представляла собой старинный барский особняк в центре Москвы (в шестидесятых годах его снесли). В коридор выходило десятка два комнат, и жили в них самые разные люди: здесь были и профессор математики, и безнадежный, худющий, как скелет, алкоголик, спортсмен-чемпион, дворник, дряхлеющая представительница аристократической фамилии и многие, многие другие. Кухня же была общая, на всех – одна длинная раковина с двумя кранами. Рассказывать о том, что происходило в такой квартире, не буду: это и увело бы в сторону, да и, как говорится, не нахожу красок.

Мы, дети, подростки, были в курсе всех квартирных страстей. Но я не помню случаев, чтобы в самозабвенной баталии принимала участие бабушка. Напротив, к ней обычно обращались после безплодных споров. «Евдокия Романовна, рассудите нас», – говорят ей, бывало. Она слушает, неодобрительно качает головой, а потом мягко, но твердо скажет: «Судить вас меня никто не ставил, а сделать нужно все-таки вот так, так будет справедливо». И спорившим нечего было возразить. Кто-то из них оставался, может быть, недовольным, но – худой мир лучше доброй ссоры. Придя после этого в комнату, бабушка в ответ на неудовольствие кого-нибудь из моих родителей («И сколько можно этим заниматься! Как не надоест связываться!») с удивленно-виноватой улыбкой отвечала: «Да ведь как же иначе? В Евангелии-то что сказано о миротворцах?»

Без громких фраз она делом, самой своей жизнью, бодростью в несчастьях, неизменной благожелательностью показывала, какими бывают настоящие христиане. Людей влекло к ней, и без какой-либо специальной словесной проповеди она оказывала на них, как я думаю, очень сильное религиозное влияние. В субботу перед всенощной к бабушке то и дело стучались соседи: «Евдокия Романовна, возьмите поминание!» Все поминания – а их насчитывалось штук пять (причем давали их иногда люди, о которых никто этого и не подумал бы), – все поминания бабушка складывала в чистейший холщовый мешочек, в котором на следующий день она приносила от ранней обедни просфоры.

Бабушка никогда не наказывала меня и не пугала наказаниями (насколько я помню), но мои проступки она настолько серьезно принимала к сердцу, что для меня заранее лишались сладости многие запретные плоды. Огорчить бабушку было неприятно, и, скрепя сердце, я вынужден был отказаться от набега на чей-то сарай в углу двора, и от «мужского» разговора с ребятами, и от многого другого.

Не знаю, чем это объяснить, но в детстве между мной и братом нередко вспыхивали по пустякам ожесточенные споры, переходившие иногда в драки. Бабушка вмешивалась, «увещала», примиряла и обязательно требовала самого трудного для меня: чтобы мы помирились, обнялись. У брата был открытый, общительный характер, он быстро мирился и на всё соглашался, а я, бывало, насупившись, только отрицательно мотаю головой. Бабушка подталкивает меня к брату и, нагнувшись надо мной, тихонько просит: «Ну же, если любишь меня, обними его».

Как никто другой бабушка могла вникнуть в мои интересы. Может быть, это и естественно, ведь она приближалась к тому, чтобы по евангельскому завету – как ребенок – перейти в иную жизнь, в Небесное Царство.

И уже здесь, на земле, она получила, думается, свою первую награду: радостную умиротворенность души, проявлявшуюся иногда даже в ее внешности.

Эта умиротворенность наложила свой отпечаток и на ее кончину. Смерть бабушки была такой «непостыдной и мирной», что я не могу себе представить лучшего конца земного пути человека, готовящегося к «доброму ответу на Страшном Судище Христовом». Она тихо скончалась ранней весной, в самый день Ангела моего отца (тогда уже покойного), в теплый и светлый день святого Алексия, человека Божия. За несколько часов до ее смерти я сидел у большой старинной голландской печи, рядом с сундуком, на котором за занавеской всегда спала бабушка. Последние дни ей нездоровилось. «Боря, почитай мне», – тихо попросила она. Я раскрыл на закладке лежавший сверху в стопке книг Новый Завет и начал читать главу из Евангелия от Иоанна о воскрешении Лазаря. Подняв от книги голову, я увидел на глазах у бабушки слезы. «Бабушка, что ты? Больше не читать?» Она медленно положила руку мне на голову и, как будто не слыша моего вопроса, тихо и одушевленно прошептала: «Боря, всегда помни и люби Его». И на мой недоуменный взгляд горячо пояснила: «Его – Христа Спасителя!» Помолчав немного, она попросила: «Почитай-ка мне, внучек, еще вот это», – и указала глазами на лежащую здесь же книжечку – акафист святому Алексию, человеку Божию.

Вечерело. Лучи заходящего солнца мягко освещали комнату. За приоткрытой форточкой стихал воробьиный гомон, уступая месту негромкому перезвону весенней капели. А бабушка радостно слушала.

Посвящается, памяти всем ушедшим бабушкам.

Здравствуйте дорогие друзья! Вспомним и помолимся, за наших любимых бабушек, которых больше с нами нет… Нет они есть, в нашем сердце, в нашей памяти, они живы, они в райском саду, они нас видят и слышат, они всегда рядом с нами! Они наши ангелы хранители! Мы Вас любим всем сердцем, всей душой, мы Вас всегда помним, наши любимые, дорогие бабушки.

Ямогу: Здравствуйте все заглянувшие на мой огонек. Рисую макияжи для куколок БЖД.

Ямогу: Воплощу ваши мечтания о куколке в жизнь. Создаю авторских подвижных куколок и интерьерных зверушек. Продаю готовых или сотворю специально для вас.

Детские воспоминания. Про моих бабушек

У меня, как и у любого ребёнка, было две бабушки. И как у многих детей, если уж говорить честно, одна бабушка была любимая, а вторая не очень любимая. Конечно, любимая бабушка – это мамина мама. Почему конечно? Я понимаю, что есть исключения из правил, и есть семьи, где в отношениях между свекровью и невесткой есть любовь, и бабушки обожают внуков, внуки бабушек и жизнь у них сладкий мармелад. Но давайте будем честны: чаще всего любимые бабушки – это мамины мамы.

Моя любимая бабулечка. Она была похожа на добрых бабушек со старых советских мультфильмов: толстенькая, с седой гулечкой на голове, в платочке и передничке. От неё всегда пахло сдобным тестом и любовью. Есть запах у бабушкиной любви. Он не похож на запах родительской и мне так его не хватает: там и сладкий ванилин и корвалол, фруктовые карамельки и валерьянка, аромат сушеных яблок и что-то ещё совершенно неопознаваемое.

Очень часто мамочки жалуются, а иногда и вовсе негодуют о том, что бабушки излишне балуют детей, всё позволяют им, закармливают. Да так всё и было! И это были мои самые сладкие, самыё тёплые дни. Я знала, что мне можно всё: доставать хрустальную посуду из секции и играть в ресторан, перетрясать шкатулки с украшениями и шкафы с нарядами, прыгать на кроватях, бросаться подушками – короче, всё то, что дома было строго запрещено. Бабушка всегда разрешала по-настоящему помогать на кухне, с настоящим ножом, резать и чистить. Ну а накормить ребёнка – это наивысшая цель. Пирожки, пончики, блинчики, оладушки, булочки – обязательно, каждый день.

Да, бабушки должны баловать и любить своих внуков, а родители пусть воспитывают. Пусть бабушка лечит внуков чаем с малиной и кормит пирожками. А мама может лечить или не лечить ребёнка таблетками, кормить здоровой и полезной едой, одевать по-погоде. Это всё такие мелочи. А то тепло, та любовь, та нежность – это так важно, это на всю жизнь, это воспоминания, в которые ты всегда можешь окунуться от всех жизненных тревог. Родительская любовь она другая, она более требовательная: ты должен быть хорошим ребёнком, хорошо учиться, не драться и не пачкаться, не обижать своих братьев и сестёр, помогать маме и д. р и п. р. Бабушке ты должен только одно – хорошо кушать, а она будет сидеть напротив и ласково улыбаться, а если нет аппетита – тревожно вздыхать и трогать лоб сухой тёплой ладонью.

Моя бабулечка! Как мне тебя не хватает! Никто никогда не любил меня так как ты: за мою лень; за мои проказы; за детские шалости и нелепые обманы; за перепачканные вещи и вечно сбитые коленки; за разбитые тарелки и сгоревший ковёр на полу; за бесчисленное число диких животных, которое я хотела одомашнить именно у тебя дома; за вшей, которых я принесла из школы и тебе пришлось обрезать свою седую гульку; за то, что я просто была твоей внучкой. И мне никогда не нужно было быть лучше для тебя.

Читать еще:  Какой едой поминают усопших

Моя бабушка прожила очень долгую жизнь. Она не дожила 2 месяца до 100 лет. А я так мечтала о её юбилее. Чего только не пережила она за свою жизнь: революция, война, голод, болезни, смерть детей, предательство мужа. Хорошего было мало. Из шестерых её детей ни у кого жизнь не сложилась счастливо, двоих она похоронила. И внуков было всего трое, точнее три внучки. С мужем, моим дедом отношения у них были очень странные. Я никогда не видела, что бы они даже разговаривали. Он погуливал от неё всю жизнь, пил, деньги уходили мимо семьи, а дети голодали.
А сколько историй я слышала от бабушки. Я так любила слушать, а она
рассказывать, всегда по-взрослому, иногда не понятно, но всегда интересно:
о том, как она родила третьего сына в поле, и на следующий день – опять в поле, и ребёнок с ней;
о том, как в войну прятали цыган в подполе, а цыганка научила гадать её на картах. И бабушка частенько раскладывала карты, видела в них что-то, качала головой, но никогда никому не рассказывала, что же они ей рассказали;
о том, как умерла её дочка в 6 лет от тифа, а до этого за день бабушка видела над колыбелькой дочки полупрозрачную женщину в белом;
о том, как дед ушёл в партизаны, а вернулся не к ней;
о том, как она пришла в дом к свекрови, и первый раз дед поймал её на сеновале через пол года после свадьбы, а через 9 месяцев родилась дочка.

И ещё много-много о чём. О том, что сейчас может показаться вообще невероятным. И если бы у меня был шанс ещё раз увидеть свою бабушку — я бы ни о чём её не спросила, её жизнь для меня понятна, она была трудна и сложна. Я слышала её все истории по много-много раз. Я бы просто обняла её и вдохнула её запах. Мне так её не хватает.

Воспоминания о бабушке

Елена Владимировна Лаврентьева

Бабушка, Grand-mere, Grandmother…: Воспоминания внуков и внучек о бабушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX–XX веков

Выражаем благодарность Марии Викторовне Красновой за поддержку в издании книги

Я благодарна друзьям за то, что они откликнулись на мой «призыв» написать воспоминания о своих бабушках. Эта тема не оставила равнодушными, в свою очередь, их друзей и родных. Так появилась эта книга. А началось все с открытки, найденной на развалах блошиного рынка в Измайлове: «Москва. Разгуляй. Аптекарский пер., Дом Михайловой, кв. 2. Ея Высокородию Александре Александровне Михалевской.

Дорогая Бабушка! Скоро опять, бабушка, мы с тобой увидимся. Вот ты не поверишь, а спроси Маму, все мы по тебе сильно скучаем. Очень рад, что ты сшила себе бархатное платье; теперь очередь за шелковым. Таким образом, когда мы с тобой будем сидеть в первом ряду партера, на нас обратит внимание весь театр…»

В то время я собирала старые фотографии с трогательными надписями на обороте и почтовые открытки (конца XIX – начала XX века) с примечательными текстами. Переписка бабушек и внуков занимает почетное место в моей коллекции. «Дорогой мой гимназистик Петушок, поздравляю тебя с праздником! Хотя ты и гимназист, но, наверное, с таким же нетерпением, как и прежде, ждешь праздников и интересуешься, что тебе подарят. Впрочем, для тебя, сильно занятого человека, праздник – особенно приятное событие. Гуляй вовсю и поменьше сиди за книгами, чтобы отдохнуть. Крепко-крепко целую, твоя бабушка». Родители «гимназистика» вряд ли одобрили совет бабушки, но Петушок, несомненно, был ей признателен за понимание и дружескую поддержку. А вот еще одно письмо:

«Воронеж. Малая Дворянская, д. 18. Евгении Георгиевне Риттер. Москва. 10.10.1916.

Милая Женечка! Целую и поздравляю с днем рождения. Ты теперь совсем взрослая барышня, в мое время в 16 лет надевали первое длинное платье, и с непривычки приходилось в нем путаться. Теперешняя мода, если ее не преувеличивать, гораздо удобнее. Желаю тебе всего, всего хорошего, будь здорова и не забывай любящую тебя бабушку Ритгер». Барышне явно повезло с бабушкой: не ругает «нынешнюю молодежь», не осуждает «теперешнюю моду». Одним словом, «современная» бабушка!

Вслед за собиранием писем и фотографий появилось новое увлечение – «Бабушки на страницах мемуаров XIX века». Моя многолетняя работа с мемуарными источниками помогла составить яркий «букет»: тут и придворные дамы, и хлебосольные хозяйки, и «суеверки», и сумасбродки, и светские львицы, и «поясирательницы мужских сердец», и художницы, и музыкантши, и чудесные рассказчицы… Так или иначе воспоминания о бабушке у каждого мемуариста были связаны с «самыми дорогими впечатлениями детства».

На долю бабушек моих друзей выпали тяжелые испытания. Но, несмотря ни на что, они смогли передать своим внукам любовь к природе, музыке, литературе, творческое отношение к жизни, сострадание к людям, ощущение неповторимости мгновения… Гениальный Параджанов в миниатюре, посвященной Федерико Феллини, писал: «Думаю, что Феллини целиком и полностью вышел из детства… Как ни абсурдно, режиссер рождается в детстве. Я знаю, что детство – это бесценный склад сокровищ…»

Сокровищами своего детства делятся с читателями авторы этой книги. Среди них: художники, деятели науки, литераторы, музыканты, профессор медицины, доктор геологических наук. Некоторые успешно совмещают несколько профессий: физик и коллекционер, пианистка и архивист, художник и литератор. Но все они – благодарные внуки, которые бережно хранят семейные реликвии. Пожелтевшие листки писем, дневники с потускневшими от времени чернилами, фотографии в старых громоздких альбомах, со страниц которых смотрят на нас робкие гимназистки в белых фартуках, тоненькие барышни в длинных платьях, эффектные дамы в причудливых шляпах… Одни станут женами знаменитых мужей, другие сами обретут известность, третьи будут жить семейными заботами вдали от столичной суеты. Судьба каждой героини – неповторима, а истории их любви достойны пера романиста[1]. Наши бабушки – наши ангелы-хранители!

Воспоминания моей бабушки.

Когда началась война, у нас с мужем была уже трехлетняя дочь Нина.

Мужу дали комнату в новом, только построенном доме, и вот беда – эвакуация из города Калинина завода, где работал мой муж. Эвакуация срочная — в три дня надо было уехать. Эта неожиданность потрясла до болезни, так как все нажитое пришлось бросить и ехать с мешком с несколькими вещами и с ребенком. Эта беда изменила весь род человеческий! Она оставляла раны, которые и по сей день невозможно забыть. В каждой семье была беда, горе, слезы. Приходили похоронки близким на мужей, отцов, братьев, женихов. Их оплакивали бедные родственники, и до сих пор не забыли это ужасное пережитое горе. Вся молодежь полегла на поле битвы в сражении с ненавистным врагом.

Эвакуировали нас семьями в далекий город Курган на Урал. Ехали туда в телячьих холодных вагонах без окон, сидя на своих мешках и на полу. В дороге я сильно заболела, так как пищи не хватало той, что мы взяли с собой, и в пути покупали немного продукты, чем бы можно было заглушить, хоть чуток, голод. Пили и кумыс – его киргизы продавали, подходя к поездам. Весь эшелон с тысячей людей и заводским оборудованием везли недели три, а когда приехали в Курган, нам начальство приказало покинуть эшелон и пойти в рядом стоящий клуб. Этот клуб был так набит беженцами, что не только нельзя сесть, но и ногу поставить трудно — так было тесно. Люди качали на руках своих маленьких детишек, а они кричали от холода и голода. Некоторые сидели на корточках, держась за материнскую юбку, некоторые в корзинах, ваннах лежали. Волосы распущены, в глазах испуг и слезы. Какое это было горе для советских людей!

Наши мужья работали сутками, разгружая оборудование, чтобы быстрее восстановить завод и помогать фронту, так как враг шел напролом на нашу землю. Мужей наших так же в столовой и кормили, а нам пришлось искать для себя жилье и пищу в чужом далеком городе. Вот где был ужас!

В период Великой Отечественной войны из западных районов страны в Курган было эвакуировано 15 промышленных предприятий и около 20 тыс. человек. На фото поезд, эвакуировавший завод.

Город Курган был небольшой с двухэтажными деревянными частными домиками. Внизу везде были кухни, а на втором этаже комнаты. В этом городе было основное предприятие — Пивоваренный завод и несколько столовых, школ, детских садов. А рядом огромные колхозы и совхозы. Лошадей было мало, и все работы выполняли коровы и волы – быки по городу возили бочки с бардой, чем их поили. Ни автобусов, ни трамваев здесь не было. За городом протекала речка на вид большая, но опасная — Тобол. Были какие- то ключи, многие люди, ходившие ловить рыбу, попадали в воронку. А рыбы в Тоболе было столько, что женщины брали простынь или связывали две юбки, брались за края и этими тряпками гнали к берегу по воде кучу жирных коричневых карасей. А кто удил удочкой не успевали снимать рыб с крючка, и улов был всегда отличным. Этим занимался и мой муж уже позднее. Мы рыбкой объедались, и варили , и жарили и было вкусно. Но это было не сразу. Сначала мужчины приходили домой на 2-3 часа, отдыхали и опять уходили на сутки на завод. Больно вспоминать, как нам пришлось начинать жить заново в чужом городе, не имея ничего кроме одной смены белья.

Читать еще:  Воспоминания о войне николай никулин скачать fb2

Вот с раннего утра с маленькой дочкой Ниной мы ходили от крыльца до крыльца, от дома к дому просили, чтобы нас пустили на квартиру пожить, а те люди, которые жили в домах, либо отказывали, либо вообще не выходили, выглядывая из-за шторы своего окна. Зачем им эти незнакомые квартиранты? И вот целыми днями мы искали жилье, и ,наконец, повезло! Пустила нас жить на квартиру одна молодая женщина. У нее муж был директор совхоза, и она большее время проводила там.

Мы жили на кухне. Кухня была на втором этаже большая с двумя окнами и круглой железной печкой, когда истопишь ее — тепло и хорошо. Но не было ни кастрюльки, ни ложечки, ни корыта, где постирать белье. Это так было горько, что даже ранее пережитое вспоминалось в слезах. Когда более — менее устроились и с жильем и с работой, так как мы оба с мужем работали на заводе, с которым нас эвакуировали, а дочь наша в садик ходила, так опять беда! Нина заболела в садике ангиной, и ее запрятали в заразное отделение дифтерии и скарлатины ,не дожидаясь анализов, подумав, что беженцы подцепили в дороге эту болезнь. И вот такое это было горе, ведь в том отделении дети умирали по нескольку в день без особого лечения. Когда я принесла справку-анализ, где ясно было написано – ангина, тогда я в слезах пошла к главврачу и добилась, чтобы и меня положили в это заразное отделение по уходу за своим ребенком. Он не сразу согласился, но все же сжалился, и я пробыла с Ниной полтора месяца в такой опасности, где кругом были тяжелобольные дети, но так как я всячески оберегала Нину – она не заразилась не скарлатиной, не дифтерией. Ухаживала я там и за другими детьми, и оплакивала их, когда они умирали. Помню, был один мальчик, а с ним тоже лежала его мать, так он просил очень блины, а где же мать их возьмет? И после этого мальчик умер. Сколько слез было у матери, что она не смогла исполнить последнюю просьбу умирающего единственного ребенка и испечь блинов. И мы все ревели с нею рядом.

Шли годы: один, два и мы приспособились к жизни, стали повеселей, тоже сажали картофель и другие овощи. Земля там была отличная без удобрения все- все родилось. А навоз от коров, а коров держали в каждом доме, увозили и сбрасывали в реку Тобол, и уносило его неизвестно куда. А некоторые из навоза делали гряды ( в середину выкладывали чернозем и высаживали огурцы). Вот это было интересное зрелище! По высокой грядке тянулись сверху огромные зеленые листья, а позднее появлялись желтые цветочки, и над ними жужжали пчелы. Огурцы росли зеленые с белыми крапинками, и хозяйка не успевала их снимать и солить. И нас угощала.

Так и жили мы на чужбине, ожидая конца войны, и слушали последние известия, которые обычно передавал диктор своим каким-то особенным голосом! В этом голосе было все: и боль, когда брали немцы наши города и издевались над нашими жителями, и была надежда на победу, в которой никто даже и не сомневался. Но ждать было трудно и долго.

Наконец всеми силами и поддержкой тыла передовой фронта наши войска погнали немцев назад!

Скоро мы стали получать от родственников и мамы с Полей письма, и от брата Лени, который был на передовой, под Ленинградом получили несколько писем. И писал он их в землянке после ожесточенных боев. ( Бабушка рассказывала, что в последнем его письме были строчки «Как страшно. Я бегу в атаку, а товарищи мои падают под пулями, завтра я упаду, а товарищи мои побегут дальше») И в один прекрасный день и по сие время переписка оборвалась, видимо, и жизнь его тоже. Когда я пыталась после войны навести справки, мне отвечали — «пропал без вести». Надо и думать, что под Ленинградом такая была битва! Голод! Блокада! И эти солдаты до последнего воина защищали дорогой Ленинград. Так и не видел настоящей жизни наш родной братец, который погиб где и как, нам уже не суждено узнать. Сложил Леня свои косточки , защищая нас от гитлеровцев. Такая страшная была война, а он служил в городе Кингисеппе ППС (полевая почтовая станция) 726, 546-ой стрелковый полк (это 191 стрелковая дивизия) 2-ой батальон 5-я рота.

546 стрелковый полк относился к 191 стрелковой дивизии и скорее всего Слушкин Леонид Григорьевич погиб при Синявинской операции, в которой никто не выжил (надо искать Сланцевский музей, он занимался этой битвой)

Только воспоминания о нем остались хорошие и родные. Он был веселый, красивый мальчик, высокий, стройный, но молодость его прошла в трудные годы войны: ни любви, ни радости особой он не испытал.

Через пару лет немецкие войска далеко уже были от Калинина, и хорошо уже знал и чувствовал советский народ, что возврата им обратно не будет! Скоро победа!

Наш завод еще оставался в Кургане, а все семьи желающие поехать в Калинин, могли уже уезжать. Их опять же отправляли организованно от завода, где работали наши мужья.

Начальство точно обещало, что через год мой муж вместе с заводом вернутся все обратно в Калинин, и мы погрузились опять в поезд без окон с двумя огромными раздвижными дверями. Только мы с дочерью Ниной, а наш бедненький папочка в горе и страданиях о любящей семье остался еще на год в Кургане. Приехав в Калинин, оказалось, что комната наша занята другими жильцами, а вещей и мебели ничего нет. Все растащили оставшиеся в оккупации люди, и мы с Ниной поехали к родной матушке и сестре Поле жить, так как шла еще война, и после разлуки вместе с родными легче было все трудности переживать.

Писала я муженьку любимому каждый день письма, а хозяйкина дочка брала их и складывала в кучку, так как конверты были с розочками, красивые и ребенку приятно было их брать и сохранять. А наш папочка ходил изо дня в день ждал весточки, да так и не дождался, пока не укараулил почтальоншу. И вот наладилась наша переписка, и те письма девочка отдала. Письма я уже писала до востребования. Прошел год, и муженек мой вернулся. Вот радость- то была какая!

Я в Калинине работала в детском приемнике- распределителе НКВД. Тогда подбирали детей сирот и на поле боя из-под огня, бомбежек, и на вокзалах, и в поездах – везде, где только могли прятаться оставшиеся без родителей дети. И я вместе с ними оплакивала их горе и их родителей.

Дети рассказывали, как бомбили, как погибали на глазах мама или сестренка. Все это переживалось, как наше общее горе. Дети привязывались к нам сотрудникам точно к своим родителям, ласкались, просились домой. И мы все старались сделать для них хорошее и хоть чем-то порадовать, а иногда сами покупали и приносили им гостинца, говорили, что это их мама прислала, они и верили. Дальше распределяли детей по другим детским домам в другие города, но со всеми почти мы, воспитатели, переписывались. И переписки эти тянулись очень долго. Они делились своими успехами, рассказами о любви, а потом и о работе. А бывшие беспризорники, тяжелые подростки, писали потом : Мария Григорьевна, если бы наши мамы так нам все объясняли, внушали, как Вы, мы бы здесь никогда не оказались.

Все эти воспоминания неотъемлемая часть жизни прожитой в те трудные страшные годы. Только бы все наши дети, внуки, правнуки, все люди планеты не испытали больше таких мучений, чтобы не было сирот! Голода! Поэтому надо всегда бороться за мир. Люди берегите мир!

Многие такие как наша матушка плакали, не получая весточку с фронта и после окончания войны и сердце грызла эта неизвестность и отчаяние. Может быть, сын погиб под пытками или в голоде, холоде, ранении. Больно было смотреть на маму, и в глубине своего сердца до сих пор затаились самые страшные мысли. Хотя и радости, конечно, не было конца, что закончилась война.

Редкие семьи были в которых все вернулись с фронта, да и те были инвалидами, и семьи рушились, либо от того, что жена в войну гуляла, может чтобы прокормить своих детей, а иные от изувеченных мужей отказывались, а некоторые мужчины не хотели сами показываться семье, до того они стали изувеченными и не похожими на себя. Так что и после войны во многих семьях было горе.

И забыть о погибших невозможно. Помните об этом все- все люди на земле! Мы счастливы только тем, что прошли такую войну и не видели ни одной бомбы. Остальное без слез невозможно вспомнить. А те люди, которые бежали от бомб с малыми детьми, кто попадал к фашистам в руки, у кого малых детей на глазах матерей отнимали и бросали под танк. Или обливали деревенские избы керосином, сгоняли туда людей и жгли, угоняли в Германию пленных, как они- то пережили это? Неужели люди имеют такую силу воли, что смогли пережить все это. И даже жить сейчас и быть матерью женой или отцом – с теми искалеченными сердцами — но все равно радоваться жизни – это же чудо!

А фильм «Судьба человека» со словами мальчика «папка! Родненький. я знал, что ты меня найдешь». А песня «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага».

Не забыть всего этого никогда.

И радость окончания войны, и слезы матери, когда наш брат Леня так и не вернулся с фронта – все вместе.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector