0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Воспоминания даля о пушкине читать

Пушкин и Даль

Александр Сергеевич Пушкин и Владимир Иванович Даль

Их знакомство должно было состояться через посредничество Жуковского в 1832-ом году, но Владимир Даль решил лично представиться Александру Пушкину и подарить один из немногих сохранившихся экземпляров «Сказок…», вышедших недавно. Даль так писал об этом:

Я взял свою новую книгу и пошел сам представиться поэту. Поводом для знакомства были «Русские сказки. Пяток первый Казака Луганского». Пушкин в то время снимал квартиру на углу Гороховой и Большой Морской.

Я поднялся на третий этаж, слуга принял у меня шинель в прихожей, пошел докладывать. Я, волнуясь, шел по комнатам, пустым и сумрачным — вечерело. Взяв мою книгу, Пушкин открывал ее и читал сначала, с конца, где придется, и, смеясь, приговаривал «Очень хорошо».

Пушкин очень обрадовался такому подарку и в ответ подарил Владимиру Ивановичу рукописный вариант своей новой сказки «О попе и работнике его Балде» со знаменательным автографом: Твоя отъ твоихъ!

Пушкин стал расспрашивать Даля, над чем тот сейчас работает, тот рассказал ему все о своей многолетней страсти к собирательству слов, которых уже собрал тысяч двадцать.

Так сделайте словарь! — воскликнул Пушкин и стал горячо убеждать Даля. — Позарез нужен словарь живого разговорного языка! Да вы уже сделали треть словаря! Не бросать же теперь ваши запасы!

Пушкин поддержал идею Владимира Ивановича составить «Словарь живого великорусского языка», а о собранных Далем пословицах и поговорках отозвался восторженно: «Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото!»

Пушкин вдруг замолчал, затем продолжил: «Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать — у Вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки перед изумленными современниками и потомками!» Так по инициативе Владимира Даля началось его знакомство с Пушкиным, позднее переросшее в искреннюю дружбу, длившуюся до самой смерти поэта.

Через год, 18—20 сентября 1833-его В. И. Даль сопровождает А. С. Пушкина по пугачевским местам. Пушкин рассказывает Далю сюжет «Сказки о Георгии Храбром и о волке». Вместе с Далем поэт объездил все важнейшие места пугачевских событий. В воспоминаниях Владимира Даля:

Пушкин прибыл нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора В. Ал. Перовского, а на другой день перевез я его оттуда, ездил с ним в историческую Берлинскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачевым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугач поднял было пушку, чтобы обстреливать город, — на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемых преданием Пугачеву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны; говорил о незадолго умершем здесь священнике, которого отец высек за то, что мальчик бегал на улицу собирать пятаки, коими Пугач сделал несколько выстрелов в город вместо картечи, — о так называемом секретаре Пугачева Сычугове, в то время еще живом, и о бердинских старухах, которые помнят еще «золотые» палаты Пугача, то есть обитую медною латунью избу.

Пушкин слушал все это — извините, если не умею иначе выразиться, — с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Берды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошел также в церковь. Народ расступился в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошел прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: «Как я давно не сидел на престоле!» В мужицком невежестве своем он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньей и много хохотал…

вернулся домой и быстро написал «Историю Пугачева». Признательный за помощь, он в 1835 году выслал в Оренбург три подарочных экземпляра книги: губернатору Перовскому, Далю и капитану Артюхову, который организовал поэту отличную охоту, потешал охотничьими байками, угощал домашним пивом и парил в своей бане, считавшейся лучшей в городе.

В конце 1836 года Даль приезжал в Петербург. Пушкин радостно приветствовал возвращение друга, многократно навещал его, интересовался лингвистическими находками Даля. Александру Сергеевичу очень понравилось услышанное от Даля, ранее неизвестное ему слово «выползина» — шкурка, которую после зимы сбрасывают ужи и змеи, выползая из нее.

Зайдя как-то к Далю в новом сюртуке, Пушкин весело пошутил: «Что, хороша выползина? Ну, из этой выползины я теперь не скоро выползу. Я в ней такое напишу!» — пообещал поэт. Не снял он этот сюртук и в день дуэли с Дантесом. Чтобы не причинять раненому поэту лишних страданий, пришлось «выползину» с него спарывать. и здесь присутствовал при трагической кончине Пушкина.

Даль участвовал в лечении поэта от смертельной раны, полученной на последней дуэли, вплоть до смерти Пушкина 29 января (11 февраля) 1837 года. Узнав о дуэли Поэта Даль приехал к другу, хотя родные не пригласили его к умирающему Пушкину. Застал погибающего друга в окружении знатных врачей.

Кроме домашнего доктора Ивана Спасского поэта осматривал придворный лейб-медик Николай Арендт и еще три доктора медицины. Пушкин радостно приветствовал друга и, взяв его за руку, умоляюще спросил: «Скажи мне правду, скоро ли я умру?» И Даль ответил профессионально верно: «Мы за тебя надеемся, право, надеемся, не отчаивайся и ты».

Пушкин благодарно пожал ему руку и сказал облегченно: «Ну, спасибо». Он заметно оживился и даже попросил морошки, а Наталья Николаевна радостно воскликнула: «Он будет жив! Вот увидите, он будет жив, он не умрет!»

Под руководством Н. Ф. Арендта он вёл дневник истории болезни. Позже И. Т. Спасский вместе с Далем проводил вскрытие тела Пушкина, где Даль писал протокол вскрытия.

«Пуля пробила общие покровы живота в двух дюймах от верхней передней оконечности подвздошной кости правой стороны, потом шла, скользя по окружности большого таза, сверху вниз, и, встретив сопротивление в крестцовой кости, разбила ее и засела где-нибудь поблизости». Дантес выстрелил на расстоянии 11 шагов крупнокалиберной свинцовой пулей.

Пуля проскочила между тонкими и слепой кишкой «в одном только месте, величиной с грош, тонкие кишки были поражены гангреной. В этой точке, по всей вероятности, кишки были ушиблены пулей»

Владмиру Далю умирающий Александр Сергеевич передал свой золотой перстень-талисман с изумрудом со словами: «Даль, возьми на память». А когда Владимир Иванович отрицательно покачал головой, Пушкин настойчиво повторил: «Бери, друг, мне уж больше не писать».

Впоследствии по поводу этого пушкинского подарка Даль писал поэту В.Одоевскому: «Как гляну на этот перстень, хочется приняться за что-либо порядочное». Владимир Иванович пытался вернуть его вдове, но Наталья Николаевна запротестовала: «Нет, Владимир Иванович, пусть это будет вам на память. И еще я хочу вам подарить пробитый пулей сюртук Александра Сергеевича». Этот был тот самый сюртук-выползина. В воспоминаниях Владимира Даля

Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл — не знаю почему — талисманом; досталась от В. А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб.

Это черный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. Над этим можно призадуматься. Сюртук этот должно бы сберечь и для потомства; не знаю еще, как это сделать; в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение [я подарил его М. П. Погодину].

Памятник А. С. Пушкину и В. И. Далю. Скульптор Н. Петина. Установлен в 1998 году в сквере им. П. Осипенко. Чтобы увековечить факт пребывания в Оренбурге А. С. Пушкина и В. И. Даля — великих представителей литературы, было решено создать памятник.

Читать онлайн «Книга воспоминаний о Пушкине» автора Цявловский Мстислав Александрович — RuLit — Страница 84

По собственному желанию Пушкина, тело его отвезено для погребения в монастырь Святые Горы, Псковской губернии, Опочковского уезда; там похоронены мать его и предки её, Аннибалы[527]. Сей монастырь находится в близком расстоянии от деревни Похта, где он провёл многие деятельные дни жизни своей, где написал Бориса Годунова и другие лучшие из своих произведений.

27. М. Н. Лонгинов. «Последние дни жизни и кончина А. С. Пушкина».

Воспоминания М. Н. Лонгинова о дуэли и смерти Пушкина написаны в виде рецензии на книгу А. Аммосова «Последние дни жизни и кончина А. С. Пушкина». Изд. Я. А. Исакова, Спб. 1863. Рецензия Лонгинова была напечатана в «Современной летописи», воскресных прибавлениях к «Московским ведомостям», 1863, № 18, май (стр. 12 13).

Вышедшая недавно книжка, носящая это заглавие, чрезвычайно любопытна, особенно для большинства публики, которой были известны обстоятельства, подавшие повод к несчастному поединку Пушкина, и самые подробности дуэли, только по неверным и противоречащим друг другу слухам и рассказам. Теперь, когда прошло слишком четверть столетия со времени этого плачевного события, и число его современников беспрестанно редеет, предания верные и нелицеприятные теряются с каждым днём. Таким образом они могли бы обратиться в скором времени в какую-нибудь легенду, представляющую дело в ложном, во многих отношениях, свете. Поэтому нельзя не порадоваться, что теперь напечатан г. Амосовым свод достоверных рассказов о ходе всего этого дела, основанный преимущественно на свидетельствах почтенного нашего друга Константина Карловича Данзаса[528], товарища Пушкина по лицею и секунданта его на роковом поединке с Дантесом-Геккерном[529]. К тексту приложены все те документы, касающиеся этого дела, которые могли быть в настоящее время обнародованы. Вся первая часть рассказа, до получения Пушкиным смертельной раны, составляет совершенную новость в печати, а следующие затем сведения пополняют известия, напечатанные доселе о последних днях раненого Пушкина и составленные В. А. Жуковским (Современник, 1837, т. 5. стр.I—XVIII и Сочинения Пушкина, 1838, т. 8, стр. 311—324), И. Т. Спасским[530] (Библиографические записки, 1859, № 18, стр. 555—559), П. В. Анненковым[531] (Сочинения Пушкина 1885, т. I, стр. 426—432) и В. И. Далем[532] (Московская Медицинская Газета, 1860 № 49). Весьма желательно, чтобы напечатано было также длинное письмо о кончине Пушкина, написанное 5-го февраля 1837 года к А. Я. Булгакову[533] князем П. А. Вяземским[534], который почти безотлучно находился при умиравшем поэте в горестные дни 27, 28 и 29 января. Сохранился также текст анонимных писем, присланных Пушкину и некоторым его близким знакомым, в начале ноября 1836 года (см. стр. 9 разбираемой брошюры) и бывших начальным поводом к неизбежной с тех пор развязке кровавой драмы. Но текст этот неудобен пока для напечатания.

Кстати об этих анонимных письмах, которые были все одинакового содержания, писаны одним и тем же почерком, на совершенно одинаковой бумаге и одними и теми же чернилами. В сочинении и рассылке их молва обвиняла несколько лиц, но неопределённо и глухо. Сам Пушкин (Приложение I, стр. 44) приписывал их в ноябре 1836 г. отцу Дантеса, голландскому посланнику барону Геккерну, и многие разделяли это мнение, основывая его на разных догадках о причинах, побудивших к такому поступку этого дипломата, который впрочем действительно ненавидел Пушкина. Составитель разбираемой нами брошюры, упомянув о подозрении на Геккерна[535], произнесённом самим Пушкиным (стр. 9), к сожалению прошёл далее относительно других лиц, и не только заподазривает, но прямо обвиняет двух наших соотечественников, бывших тогда очень молодыми людьми, а теперь навсегда оставивших Россию (стр. 9 и 10)[536]. Нельзя не заметить, что произнести такое тяжкое обвинение против людей, называя их по имени, можно только тогда, когда вина фактически и непреложно доказана, особенно если к тому же люди эти находятся в отсутствии. Мы слышали по этому же поводу другие имена, но конечно никогда не решимся не только напечатать их, но и назвать их где-либо, кроме разве самой интимной беседы, и во всяком случае без положительных доказательств не поверим никаким обвинениям, против кого бы то ни было. Держась такого правила, мы естественным образом не можем не пожалеть, когда видим совершенно противоположное явление. Автор говорит, что один из этих господ «признался, что записки были писаны на его бумаге, но только не им», а жившим тогда с ним товарищем (стр. 9). Печатая такое известие, необходимо по крайней мере назвать также и того, кто слышал это признание и передал о нём автору[537].

В Святогорском монастыре были погребены Осип Абрамович Ганнибал; его жена Марья Алексеевна Г.,бабушка поэта; Надежда Осиповна Пушкина — мать поэта. Позднее там же был похоронен и Сергей Львович Пушкин, отец поэта.

Воспоминания даля о пушкине читать

Главная страница » Пугачев » Воспоминания Даля о посещении Пушкиным Бердской станицы

Пушкин прибыл нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора Василия Алексеевича Перовского, на другой день перевез я его оттуда, ездил с ним в историческую Бердинскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачевым. Пушкин слушал все это с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Берды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошел также в церковь. Народ расступался в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошел прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: «Как я давно не сидел на престоле!» В мужицком невежестве своем он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньей и много хохотал.

Читать еще:  Когда поминают умершего

Мы поехали в Берды, бывшую столицу Пугача, который сидел там — как мы сейчас видели — на престоле. По пути в Берды Пушкин рассказывал мне, чем он занят теперь, что еще намерен и надеется сделать. Он усердно убеждал меня написать роман и повторял: — «Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, — начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу». Слова эти вполне согласуются с пылким духом поэта и думным творческим долготерпением художника; эти два редкие качества соединялись в Пушкине, как две крайности, которые дополняют друг друга и составляют одно целое. Он носился во сне и наяву целые годы с каким-нибудь созданием, и когда оно дозревало в нем, являлось перед духом его уже созданным вполне, то изливалось пламенным потоком в слова и речь: металл мгновенно стынет в воздухе, и создание готово. Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно, кроме дееписания об нем, создаст и художественное в память его произведение…

— Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим еще к нему близко, — надо отодвинуться на два века, — но постигаю его чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно. Не надобно торопиться; надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься; время это исправит. Но я сделаю из этого золота что-нибудь. О, вы увидите: я еще много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели, а я только что перебесился; вы не знали меня в молодости, каков я был; я не так жил, как жить бы должно; бурный небосклон позади меня, как оглянусь я.

В Бердах мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугача. Пушкин разговаривал с нею целое утро; ему указали, где стояла изба, обращенная в золотой дворец, где разбойник казнил несколько верных долгу своему сынов отечества; указали на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугача, зашитый в рубаху, засыпанный землей и покрытый трупом человеческим, чтобы отвесть всякое подозрение и обмануть кладоискателей, которые, дорывшись до трупа, должны подумать, что это — простая могила. Старуха спела также несколько песен, относившихся к тому же предмету, и Пушкин дал ей на прощание червонец.

Мы уехали в город, но червонец наделал большую суматоху. Бабы и старики не могли понять, на что было чужому приезжему человеку расспрашивать с таким жаром о разбойнике и самозванце; но еще менее постигли они, за что было отдать червонец. Дело показалось им подозрительным: чтобы-де после не отвечать за такие разговоры, чтобы опять не дожить до греха да напасти! И казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли и старуху, и роковой червонец и донесли: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой не велик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачевщину» и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Пушкин много тому смеялся.

Источник: В. Вересаев. «Пушкин в жизни». (Систематический свод подлинных свидетельств современников). Часть III, Издание четвертое, дополненное. Издательское товарищество «НЕДРА», Москва — 1929, стр. 76-77.

Воспоминания даля о пушкине читать

ПУШКИН В СОЗНАНИИ СОВРЕМЕННИКОВ

Воспоминания современников о Пушкине имеют одну особенность, которая обнаруживается лишь тогда, когда тексты их собраны вместе.

Тогда оказывается, что они сами собой укладываются в четкий хронологический ряд, как бы образуя канву биографии поэта: Лицей, Петербург, юг, Михайловское, Москва, Кавказ, Петербург.

Так бывает, когда жизнь героя мемуаров проходит в более или менее замкнутых, но разнообразных сферах, — каждый раз с новыми людьми и новыми связями, последовательно сменяющими друг друга. Жизнь путешественника, дипломата, странствующего актера или «ссылочного невольника».

В такой «мемуарной биографии» нет единого голоса: речь литератора и политика прерывается — иногда на долгий срок — бесхитростным рассказом крестьянина, воспоминания друга детства — домыслами случайного попутчика. Это — отраженная биография, мозаически составленная из разного — и не всегда доброкачественного — материала.

Ее необходимо проверить, сопоставить с другими источниками, документами, письмами, автопризнаниями, то есть произвести «критику источника». Отвергая явно недостоверное, не следует пренебрегать неточным или сомнительным, памятуя, что взгляд современника всегда субъективен, что бесстрастного рассказа о виденных событиях и лицах не существует, что вместе с фактом в воспоминания неизбежно попадает отношение к факту и что самое это отношение есть драгоценный исторический материал 1 . Более того, мы обязаны помнить, что мемуары подвержены всем случайностям человеческой памяти, допускающей невольные ошибки, — подчас путаются лица, даты, смещается последовательность событий. Все это — органическая принадлежность мемуаров, особенность их как источника. «Верить» им до конца было бы ошибкой, но отвергать их, найдя в них противоречия или несоответствия современному нам взгляду, — двойная ошибка.

Они удерживают сведения, которых не содержат никакие другие документы.

Они очерчивают нам круг связей и отношений их героя с современниками.

Наконец они — и только они — рисуют нам историческое лицо в его неповторимом индивидуальном облике, передавая его характер, речь, привычки.

«Мемуарная биография» Пушкина, строго говоря, начинается с Лицея. Это естественно. Лицей был средой, формировавшей Пушкина-поэта; в свою очередь, его личность и творчество оказали на нее мощное влияние, под знаком которого потом развивалась лицейская традиция. Отсюда выходят записки И. И. Пущина — самые полные и достоверные воспоминания о юношеских годах поэта. Отчасти направляемые поэтическим творчеством Пушкина, они отразили тот самый «лицейский дух», который не без оснований рассматривался в правительственных кругах как источник либеральных и прямо революционных настроений. Пущин, сам один из ярчайших носителей этого «духа», создал произведение едва ли не единственное в своем роде. «Декабрист» в самом глубоком историко-психологическом смысле, подчинивший свою жизнь идее общественного служения, он пронизывает личным началом свое автобиографическое повествование до такой степени, что оно становится одновременно и памятником истории быта — лицейского в первую очередь. В отличие от многих современных ему литераторов-декабристов, он не отбирает и не отсеивает личный, бытовой материал как неважный и малоценный; ему важно все, поскольку именно это «все», до детских шалостей и проказ, было освящено поэзией его великого друга. Его записки — это литературный памятник декабризма, испытавший влияние пушкинской эстетики, и в нем органично проступают факты политической биографии Пушкина.

Эта общественно-политическая испостась пушкинской биографии по-разному отражается в мемуарах лицеистов и тесно общавшихся с ними воспитанников Благородного пансиона при Педагогическом институте, где учился Левушка Пушкин. Лицей не был мирным царством патриархально-идеальных отношений, как представал он иной раз ранним его историкам. Это как нельзя лучше показывают, например, резко недоброжелательные к Пушкину и даже, как писал Вяземский, «похожие на клевету» воспоминания М. А. Корфа. Они свидетельствуют о размежевании среди лицеистов. Путь Пущина вел на каторгу. Путь Корфа — на высокие ступени иерархической лестницы. Его голос — это голос официальной историографии николаевского времени, осудивший лицейского Пушкина с нравственной и моральной стороны. Его «записка» особенно ценна своей открытой тенденциозностью: она наглядно показывает остроту и напряжение общественной борьбы вокруг имени и биографии Пушкина.

И о том же свидетельствуют с прямо противоположной стороны воспоминания Н. А. Марковича — не лицеиста, но пансионера, — любопытнейший памятник «школьного фольклора» о юноше Пушкине, с характерной неосведомленностью в деталях, с подчеркиванием фактов (иной раз легендарных) дерзкого мальчишеского озорства, всегда направленного на дворец и его обитателей. Эти ранние предания о юном Пушкине ценны именно отраженным в них духом времени.

Для Пушкина в это время начинается важный этап биографии — петербургский период 1817-1820 годов, — время становления личности, с издержками роста, дуэлями, театральными проказами. Его среда теперь — кружок Всеволожского и «Зеленой лампы», товарищество царскосельских гусар, среди которых — Каверин и Чаадаев, но едва ли не более всего — круг молодых последователей Карамзина, образовавших литературное общество «Арзамас».

Этим людям — Вяземскому, Жуковскому, А.Тургеневу — предстоит сопутствовать Пушкину на протяжении всей его жизни. Они «свои». Какие бы ссоры и разногласия ни омрачали их отношений, они связаны с Пушкиным неразрывной цепью долголетней привязанности, общих интересов, бытовых привычек. Наряду с «лицейским братством» «арзамасское братство» составляет среду, сформировавшую личность Пушкина. И дело здесь не в тождестве литературных позиций — тождества не было, — а в некоей общности интересов и литературного воспитания и в том особом и обособленном от других социально-психологическом складе, который отличает людей «кружка» и облегчает им связь и взаимное понимание друг друга преимущественно перед всеми остальными.

С традицией «Арзамаса» связывала Пушкина эпиграмматическая заостренность литературных полемик, алогическая пародийность, приверженность к «легкому и веселому», скрывающему за собой весьма серьезное содержание, самый культ острословия, каламбура, анекдота, наконец, классическая точность литературного мышления и выражения. В рассказах Смирновой-Россет предстают перед нами Пушкин, Жуковский, Вяземский, с комической серьезностью сочиняющие вместе с Мятлевым смешную и нелепую арзамасскую «галиматью». «Арзамасским духом» веет от поздних воспоминаний Вяземского. В них особое место принадлежит острым словечкам и забавным анекдотам Пушкина, — до них Вяземский сам был большой охотник. Вяземский был убежденным «арзамасцем» до конца дней своих и иногда, может быть, непроизвольно переставлял акценты; по прошествии многих лет он несколько «приближал» Пушкина и к Карамзину и к Дмитриеву, посмертно выигрывая у него многолетний спор. Пушкин же, принадлежа «Арзамасу» в основе своего литературного воспитания, был «сектатором» в гораздо меньшей степени; и силою обстоятельств основные воспоминания о нем в начале 1820-х годов приходят из враждебных «Арзамасу» литературных сфер — от «архаиков», из-под пера Катенина, «сектатора» еще более, чем Вяземский. Он рассказывает, по существу, о Пушкине, отходящем от «Арзамаса» якобы в выученики Катенина, в театральный салон основного врага «арзамасцев» и столпа «Беседы любителей русского слова» князя Шаховского. Здесь тоже была полуправда, как и у Вяземского; отход Пушкина от безусловной приверженности карамзинскому литературному кругу был расширением его литературного сознания, а не сменой ориентации. Пушкина-«арзамасца» Катенин не знал и не хотел знать.

Научная электронная библиотека

Матвиевская Г. П., Прокофьева А. Г., Зубова И. К., Прокофьева В. Ю.,

5. В.И. Даль и А.С. Пушкин

В своих воспоминаниях В.И. Даль отмечает, что до приезда Пушкина в Оренбург виделся с поэтом всего только раза два или три. По свидетельству Л.Н. Майкова, поводом к знакомству А.С. Пушкина с В.И. Далем послужило появление в 1832 году «Первого пятка» «Русских сказок» Даля. За эти сказки писатель подвергся аресту, а тираж книги был изъят по приказанию жандармского управления. Несмотря на это, взяв один из уцелевших экземпляров книги, как пишет П.И. Бартенев, Даль «пошел сам представиться» [1, 340] А.С. Пушкину.
Существует версия о том, что друзья посоветовали Далю на время уехать из столицы подальше от глаз III отделения и даже нашли, куда и с кем: в 1833 году военным губернатором в Оренбург направлялся В.А. Перовский, родной брат писателя Антония Погорельского, друг В.А. Жуковского, находившийся в приятельских отношениях с А.С. Пушкиным, Вяземскими, Карамзиными, Воейковыми, В.Ф. Одоевским, но кто из них рекомендовал Даля В.А. Перовскому, неизвестно.
В.И. Даль прибыл в Оренбург чуть позже В.А. Перовского из-за женитьбы на Ю. Андре — летом 1833 года — и был определен на должность чиновника особых поручений при оренбургском военном губернаторе.
Осенью 1833 года в Оренбург приехал А.С. Пушкин. О встречах в Оренбурге поэта с В.И. Далем подробно рассказано в воспоминаниях самого Даля: «. Пушкин прибыл нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора В.Ал. Перовского, а на другой день перевёз я его оттуда, ездил с ним в историческую Бёрдинскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачевым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугачев поднял было пушку, чтобы обстреливать город, — на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемые преданием Пугачеву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны. о бёрдинских старухах, которые помнят ещё «золотые» палаты Пугачева, то есть обитую медною латунью избу» [2, 260].
Многие оренбургские достопримечательности показывал В. Даль Пушкину. Известно из ряда воспоминаний, что в первый же день своего пребывания в Оренбурге, 18 сентября, Пушкин побывал в бане при Неплюевском военном училище и встретился с директором училища инженер-капитаном К.Д. Артюховым, жившим в том же здании на «казенной квартире». Судя по рассказам Даля, записанным в 1860 году П.И. Бартеневым, к Артюхову, у которого «была отличная баня», водил поэта тоже Даль. «После мытья, в роскошный предбанник явился сам хозяин и стал потешать гостя своими россказнями и прибаутками» [1, 340].
Главным событием для А.С. Пушкина в Оренбурге была поездка в Берды, куда поэт ездил утром 19 сентября с В.И. Далем, Артюховым и еще каким-то охотником, точно не установленным. По дороге Пушкин и Даль беседовали о литературе, о своих творческих планах. Судя по воспоминаниям В. Даля, Пушкин говорил о том, что у него на уме большой роман, но он никак «не соберётся сладить с ним», рассказал Далю слышанную им в Оренбургском крае сказку «О Георгии Храбром и волке». Эта сказка впоследствии была опубликована Далем с его примечанием: «Сказка эта рассказана мне А.С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бёрдскую станицу, местопребывание Пугача во время осады Оренбурга». По мнению фольклориста М.К. Азадовского, поэт слышал эту сказку от какого-либо татарина или калмыка, говорящего по-русски, во время своего пребывания в Казанской или Оренбургской губернии и тогда же под свежим впечатлением рассказал её Далю [3].
Сотник Оренбургского казачьего войска и бывший наказной атаман станицы И.В. Гребенщиков, заранее предупрежденный В.А. Перовским, собрал в Бёрдах старожилов, в числе которых была И.А. Бунтова, родом из Нижне-Озёрной (фамилия ее была установлена краеведами, поэт в письме к жене называет её «75-летней казачкой, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год») [4, 143].
Даль тоже не называет фамилии казачки: «. мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугачева. Пушкин разговаривал с нею целое утро. Старуха спела также несколько песен, относившихся к тому же предмету, и Пушкин дал ей на прощанье червонец» [2, 261]. При беседе Пушкина с Бунтовой присутствовал родственник И.В. Гребенщикова Н.А. Кайдалов, который впоследствии тоже оставил воспоминания об этой встрече.
В воспоминаниях Даля описаны некоторые комические ситуации, случившиеся в связи с этой поездкой. Он пишет о том, как не могли понять старожилы Бёрд интереса приезшего человека к «разбойнику и самозванцу» и привезли на следующий день на подводе старуху и роковой червонец к Перовскому — и донесли губернатору: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачевщину» и дарил золотом; должен быть, антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти. » [2, 261].
В. Даль сообщает, как смеялся поэт, когда он рассказал ему известный оренбуржцам анекдот: «Пугач, ворвавшись в Бёрды, . вошел в церковь. прошел прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: «Как я давно не сидел на престоле. » [2, 260].
Существует свидетельство Е. Ворониной, современницы Пушкина и Даля, о том, что жена Даля рассказывала, как всем дамам хотелось видеть Пушкина. Две оренбургские барышни узнали от жены Даля, что «Пушкин будет вечером у ее мужа и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля. Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на дерево и из ветвей его смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, как он от души хохотал, но разговора не было слышно, так как рамы рамы были уже двойные» [5, 658].
Сохранились ещё некоторые сведения о пребывании поэта в Оренбурге. Из воспоминаний генерала И.В. Чернова, опубликованных в 1903 и 1907 гг. С.Н. Севастьяновым, известно, что Пушкин и Даль посетили Оренбургскую приходскую школу, находившуюся за Неплюевским военным училищем. Поэт беседовал с учениками, в том числе и с восьмилетним Черновым.
Впоследствии в память поездки в Оренбург Пушкин прислал четыре экземпляра «Истории Пугачева» оренбуржцам — В.А. Перовскому, В.И. Далю, атаману уральских казаков Покатилову (в Уральск поэт выехал из Оренбурга 20 сентября) и «тому охотнику, что вальдшнепов сравнивает с Валленштейном или с Кесарем» (поэт вспоминает «охотничий» разговор с Артюховым) [2, 266].
В. Далю в Оренбург Пушкин прислал ещё и рукопись «Сказки о рыбаке и рыбке» с надписью: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому — сказочник Александр Пушкин».
В одном из писем к В.Ф. Одоевскому из Оренбурга Далем вложено переписанное набело писарем стихотворное послание «Александру Сергеевичу Пушкину», условно датируемое 1835 годом. Считается, что в этом послании отражена литературная борьба пушкинского времени, высмеян журнал «Библиотека для чтения» и его редактор и издатель О.И. Сенковский, известный своими нападками на пушкинский «Современник».
Известно, что В.И. Даль, будучи по делам в Петербурге с Перовским в 1837 году, узнал о дуэли поэта и находился у постели умирающего А.С. Пушкина и как друг и как врач. Он оставил записки о последних часах и минутах жизни поэта.
Позже в воспоминаниях В. Даль напишет: «Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл — не знаю почему — талисманом; досталась от В.А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это черный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. » [2, 263].
Печальные подарки Даль привез в Оренбург, о чем свидетельствуют письма Даля его друзьям.
Существует в Оренбурге легенда о том, что Даль якобы привез в Оренбург и посмертную маску Пушкина (и даже якобы продал её), но вряд ли это было так. Известно, что первый написал о возможной принадлежности оренбургского экземпляра посмертной маски поэта В.И. Далю Дм.Н. Соколов (1867-1919) — геолог, краевед, автор книги «Пушкин в Оренбурге» [6], содержащей интересный материал о пребывании поэта в Оренбурге, но не свободной от субъективных оценок, в частности от недоброжелательного отношения к В.И. Далю.
Следует отметить, что сам Даль ни в одном из своих воспоминаний не пишет о посмертной маске поэта, хотя обо всех вещах, связанных с Пушкиным, рассказывает подробно.
В.А. Жуковский, который занимался посмертными масками поэта, скорее всего отдал одну из них (из первых, самых лучших) своему закадычному другу оренбургскому губернатору В.А. Перовскому, а не его чиновнику В. Далю. В пользу этой версии свидетельствует и то обстоятельство, что В.А. Перовский собирал коллекцию посмертных масок знаменитых людей — этот факт доказан архивными изысканиями исследователя Г.П. Матвиевской [7]. Кроме того, известно, как серьезно относился В. Даль к сохранению памятных вещей поэта: «Сюртук этот должно бы сберечь для потомства; не знаю ещё, как это сделать, в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение» [2, 263]. Вряд ли В.И. Даль при его бережном отношении ко всему, что связано с поэтом, не упомянул бы о посмертной маске, если бы она была у него.
Встречи В.И. Даля и А.С. Пушкина, писателей одной эпохи и близких взглядов, оставили свой след в жизни и творчестве обоих писателей.
Примечания
1. Бартенев, П.И. О Пушкине: Страницы жизни поэта. Воспоминания современников / Сост. и примеч. А.М. Гордина. — М., 1992.
2. А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. — М., 1985.
3. Азадовский М.К. Сказка, рассказанная Пушкиным Далю // Временник Пушкинской комиссии, 1930, №№ 4-5.
4. Пушкин, А.С. Собр. соч. в 10 т. — М., 1962 -Т. 10.
5. Воронина, Е.З. Письма из Оренбурга. 1833 // Русский архив. — СПб, 1902, № 8.
6. Соколов, Д.Н. Пушкин в Оренбурге. — Петроград, 1916.
7. Матвиевская, Г.П. В.А. Перовский и Джеймс Аббот: встреча в Оренбурге // Оренбургский край. Архивные документы. Материалы. Исследования. ‒ Оренбург: Изд. ОГПУ, 2008.
А.Г. Прокофьева
6. Зоологические исследования В.И. Даля (по письмам к академику Ф.Ф. Брандту)
С юношеских лет В.И. Даль проявлял большой интерес к естествознанию. В Дерптском университете, который он закончил со специальностью хирурга и дипломом доктора медицины, он получил полноценное биологическое образование, а во время службы в Оренбурге стал натуралистом широкого профиля. В эти годы В.И. Даль познакомился с богатой и разнообразной природой Оренбургского края и, будучи страстным охотником, хорошо изучил животный мир региона. Он настолько усовершенствовал свои познания в зоологии, что был признан профессионалом в этой области и в 1838 г. избран членом-корреспондентом Петербургской Академии наук по естественному отделению.
В.И. Даль перевёл с немецкого языка первую часть «Естественной истории Оренбургского края» Э.А. Эверсмана, снабдив её своими примечаниями (издана в Оренбурге в 1840 г.). После отъезда в 1841 г. в Петербург он опубликовал учебники для военно-учебных заведений: «Зоология» (1847; 2-е изд. 1852. В соавторстве с А.Ф. Постельсом и А.П. Сапожниковым) и «Ботаника» (1848; 2-е изд. 1851). В.И. Далю принадлежит также серия научно-популярных статей о животных «Зверинец» (1844).
О деятельности Даля-натуралиста в Оренбурге свидетельствует его переписка с академиком Ф.Ф. Брандтом. Письма на немецком языке находятся в Петербурге — в Петербургском филиале Архива Российской Академии наук (10 писем Даля) и в Пушкинском доме (4 письма Брандта).
Фёдор Фёдорович Брандт (Iohann Friedrich Brandt, 1879-1802) учился, а затем преподавал в Берлинском университете, где в 1826 г. получил степень доктора медицины. Когда Петербургская Академия наук решила создать — на базе коллекций основанной в 1727 г. Кунсткамеры — самостоятельный Зоологический музей, его пригласили на должность директора. Под руководством Ф.Ф. Брандта, занимавшего этот пост до конца жизни, Зоологический музей Петербургской Академии наук стал не только одним из богатейших естественнонаучных музеев мира, но и крупным центром исследований в области биологии.

Читать еще:  Можно ли сорок дней поминать раньше

Воспоминания даля о пушкине читать

В.И. Даль родился в 1801 г. в г. Луганске (Ворошиловград) в семье главного врача Черноморского флота. Отец его был датчанин, мать — немка. Детей воспитывали строго; отец был скуп не только на удовольствия, но и на необходимые вещи. Так, например, писчей бумаги детям не полагалось, отец выдавал им старые конверты, на обратной стороне которых они могли писать. В.И. с детства питал пристрастие к писанию; конверты выходили у него быстро, а когда однажды он пришел за ними не в положенное время, отец отказал, сказав, что детей у него много, и будет несправедливо, если он одному сыну будет давать больше, чем другим.

Мать сама учила детей наукам и рукоделью; различия между мальчиками и девочками не делалось, и мальчики должны были также заниматься рукодельем.

В.И. говорил впоследствии, что ловкость пальцев, приобретенная им в детстве благодаря женскому рукоделию, помогла ему стать искусным хирургом.

Обиходным языком в доме был немецкий язык; дети переписывались с родителями тоже на немецком языке. Весь строй жизни был пропитан немецким духом. И вот в такой семье растет сын, проникнутый горячим интересом к России, русской речи, обладающий колоссальной памятью, поразительным чутьем языка и упорно называющий себя русским.

Изучение народной речи и собирание пословиц и поговорок было любимым занятием мальчика с самого детства. Когда старшие сыновья подросли, родители решили определить их в Морской корпус , и мать повезла их в Петербург. В то время железных дорог не было, и потянулись они на лошадях через всю страну, с самого юга в северную столицу.

Годы, проведенные в Морском корпусе, Даль всегда вспоминал с тяжелым чувством. Никаких знаний там не давали, учили плохо, с учениками обращались грубо. По окончании корпуса предстояло 5-6 лет отслужить во флоте, чтобы отплатить за казенное воспитание. Но не лежало сердце Даля к морской службе, и как только он отслужил свой срок, он решил учиться дальше. Было ему 24 года. Морская служба лежала позади, и единственным воспоминанием о ней остались написанные впоследствии «Матросские досуги».

Даль поехал в Дерпт (Тарту) и поступил в университет на медицинский факультет. В университете было много хороших профессоров; со студентами у них были товарищеские отношения. Даль с жаром принялся за учение; даже во время прогулок он не оставлял книги и учил каждый день по сто латинских слов. Занятия его шли отлично. Дерптский период был, по словам Даля, лучшим временем его жизни.

Читать еще:  Как поминают на 20 день после смерти

Наступил 1828 г., началась война с Турцией. В армию спешно потребовались врачи.

Медицинский факультет решил сделать ускоренный выпуск. Через несколько месяцев вместе с товарищами попал на фронт и Даль. Много пришлось поработать молодым хирургам за эту войну. Даль скоро приобрел хирургические навыки, а благодаря своему умению одинаково владеть правой и левой рукой, он делал операции быстрее других, что, при отсутствии наркоза, было особенно важно. Солдаты любили его работу, и он полюбил солдат, что ярко выразилось в его книге «Солдатские досуги».

Дерптский университет давал студентам не только знания по медицине, но и прививал им любовь к литературе. Встретились на Балканах три товарища, питомцы Дерптского университета. Один из них сказал: «Я привез с собой такую книгу, какая едва ли когда-нибудь попадала сюда», и он вынул из кармана «Фауста» Гете. Молча полезли два других в карманы и вынули оттуда. того же «Фауста». Природа Болгарии сильно поразила Даля, под ее впечатлением он написал свою «Болгарку». Между тем русский язык все больше приковывал к себе внимание Даля. Давно появилась у него привычка записывать каждое новое слово. Теперь этого материала накопилось так много, что для перевозки его требовался вьючный верблюд. Однажды, во время похода верблюд этот пропал и только через несколько дней отыскался. К счастью, рукописи оказались целы. После этого Даль стал бережнее к ним относиться.

После турецкой кампании Даль принимает участие в польском походе 31 г., а затем назначается врачом в военный госпиталь в Петербурге. В Петербурге Даль выпускает свой «Первый пяток» сказок, которые получают большое одобрение Пушкина. В 30-е годы имя Казака Луганского (псевдоним Даля) получает широкую известность как популярного писателя из народной жизни.

Даль входит в среду литераторов: он сходится близко с Пушкиным и его плеядой; Жуковского он знал еще с дерптских времен. С Пушкиным он был близок. Известно, что после роковой дуэли Даль не отходил от него до его смерти. Умирающий поэт передал ему тот перстень с изумрудом, который он всегда носил и называл своим талисманом. Жена Пушкина после его смерти отдала Далю сюртук мужа, в котором он был на дуэли. Даль бережно хранил сюртук Пушкина в шкафу. Однажды произошел такой случай: как-то раз Даль поздно вернулся со службы, быстро переоделся и поехал в театр. В антракте он заметил, что многие пристально и с удивлением смотрят на его одежду: он оглядел себя и пришел в ужас: на нем был сюртук Пушкина с простреленной грудью. Даль тотчас же уехал из театра.

К этим годам относится первая женитьба Даля. Слабое здоровье жены заставило Даля покинуть Петербург и переселиться ближе к кумысным степям. Даль оставил медицинскую работу, — в медицине он уже давно начал разочаровываться — и поступил на службу к начальнику Оренбургского края . Служебные поездки по Оренбургскому краю дали ему богатый этнографический материал, отразившийся в его повестях того времени, а также пополнили его будущий Толковый словарь.

Не помогли оренбургские степи жене Даля; она умерла, и Даль снова вернулся в Петербург. Там он проработал несколько лет, но, в конце концов, петербургская жизнь и служба утомили его, и он перешел на более спокойную работу в Нижний Новгород, которая давала ему возможность уделять больше времени литературной работе.

Семья его к этому времени увеличилась. Он был женат второй раз, у него было пять человек детей — сын и четыре дочери. Многих людей знал и встречал в своей жизни В.И. Его имя, интересная беседа, добродушный юмор привлекали нему многих. Частым гостем в доме Далей был Пав. Ив. Мельников-Печерский , автор книг «В лесах» и «На горах». С ним вел Даль нескончаемые разговоры о раскольниках, их жизни и быте.

В те же годы через Нижний Новгород вели дороги из столиц в Оренбург, Астрахань, Казань, Сибирь. На ежегодную ярмарку съезжались народы, населявшие Россию. Многие посещали Даля и своими беседами обогащали его этнографические сведения и его Толковый словарь.

Даль знал несколько иностранных языков, но с детьми своими всегда говорил по-русски. На изучение иностранных языков у него был свой особый взгляд: он считал, что изучать иностранный язык можно только тогда, когда ребенок вполне овладел своим родным. Даль ревниво оберегал чистоту русской речи и немилосердно изгонял иностранные слова. Даже такие слова, как «папа» и «мама», не были в ходу в семье Даля; дети называли родителей просто «отец» и «мать».

Русскому языку Даль учил своих детей по-своему; на занятиях он не пользовался никакими учебниками, а приохотил своих дочерей вести дневники, и на них дети получили первые уроки грамматики, синтаксиса и стиля. Впоследствии к этому были прибавлены занятия по переводу на русский язык иностранных детских книг. Отец очень поощрял в детях «писательство» и с живейшим участием относился к их работе. Впоследствии некоторые из этих книг в переводе дочерей Даля были изданы и пополнили небогатую тогда детскую литературу.

В Нижнем Даль вплотную принялся за работу над Толковым словарем. В 1855 г. умер император Николай I. Смена царствования сулила много перемен. Из столиц приходили интересные вести: цензурные условия изменились, можно было печатать не искалеченные книги. Теперь особенно сильно потянуло Даля к перу. Служба стала для него тяжелой обузой; он решил выйти в отставку и переселиться в Москву.

В Москве был куплен дом в Грузинах , против Зоологического сада, и в 1854 г. Даль со всей своей семьей переехал в Москву. Понемногу стали знакомиться с Москвой и московским обществом. Прежде всего, познакомились с С.Т. Аксаковым и его сыновьями — славянофилами и литераторами — Константином и Иваном. В Аксаковской семье поражала нежная дружба между родителями и детьми. Особенно близкие отношения были между Сергеем Тимофеевичем и его старшим любимым сыном Константином, который до самой смерти отца оказывал чисто детское воспитание.

В 1859 году С.Т. был уже болен и вскоре умер, а через год умер и его сын Константин. После смерти Сергея Тимофеевича для семьи Аксаковых наступили тяжелые годы: один за другим умирали члены их семьи. Молодое поколение Аксаковых было недолговечно. В течение десяти лет умерло шесть человек детей С.Т. Осталось после 70 г. трое: сыновья Григорий и Иван и младшая дочь Мария. Мария Аксакова была очень маленького роста. По этому поводу брат Иван посвятил ей шуточное стихотворение «Мой Марихен так уж мал, так уж мал…» Это стихотворение было положено на музыку Чайковским и получило широкую известность. (В настоящее время в сборниках и хрестоматиях это произведение называется «Мой Лизочек»).

После смерти Константина центром и кумиром дома сделался его младший брат Иван Сергеевич. Он сам, его статьи, его газета, его литературные друзья и противники стали главным интересом семьи. По пятницам у Ивана Сергеевича бывали многочисленные и интересные собрания, но семейные его на них не присутствовали; они так высоко ценили Ивана, что считали, что там им не место.

У Ивана Сергеевича происходили часто столкновения с цензурой, приводившие его близких в негодование. В свое время Владимир Иванович также немало страдал от цензуры. И. Аксаков высоко ценил Даля как знатока русского языка и часто читал ему свои статьи перед отдачей их в печать.

А Даль слегка подсмеивался над ним за то, что, несмотря на свое презрение к Европе, он не мог обойтись без иностранных слов в русском языке. Даль был близок также с кн. Одоевским — писателем и музыкантом, автором популярной детской книги «Сказки дедушки Иринея». Одна из них, «Городок в табакерке», передавалась несколько лет назад по московскому радио.

Одним из частых посетителей дома Даля был бывший декабрист Дмитрий Завалишин . Это был товарищ Даля по морскому корпусу. Большой роли в заговоре он не играл, но крепко держался своих товарищей. Он был сослан в Сибирь, в Читу. Это был человек с беспокойным характером, не терпевший никаких несправедливостей и злоупотреблений. В Чите он ходил по тюрьмам, школам, присутственным местам и выявлял беспорядки, а потом, несмотря на свое бесправное положение ссыльного, начинал о них без устали говорить и писать вплоть до Петербурга. И своей настойчивостью он, говорят, добивался многого.

Освободившись от службы, В.И. все свое время в Москве отдал любимому делу — обработке Толкового словаря. Собирал он материал больше 50 лет. И только его колоссальная работоспособность и широкий круг знаний помогли ему закончить, одному, без всякой помощи, этот громадный труд. При этом интересно отметить, что он всегда работал в той комнате, где собиралась семья, и где играли дети. Весь словарь был написан под детские разговоры и игры. Дети имели право задавать отцу вопросы, и было только одно условие: если отец не отвечает, вопроса не повторять, а ждать, пока он сам не найдет возможным ответить.

В 1871 г. с Далем сделался первый удар. Врачи ждали его смерти, но у него было несокрушимое здоровье, он умер через год после седьмого удара. За год до смерти Даля к нему приехал владелец московской картинной галереи Третьяков . Он просил у В.И. разрешения написать его портрет. Даль отказывался, говоря: «Кому это нужно?» Но Третьяков так настойчиво упрашивал, что В.И. наконец согласился. Писать портрет было поручено художнику Перову. Портрет вышел довольно похож. Но это был уже не прежний Даль с энергичным лицом и живыми глазами. С портрета смотрел больной старик с потухшим взглядом.

Первое издание Толкового словаря вышло при жизни Даля. Большое удовлетворение получил он от того, что труд всей его жизни увидел свет.

Город Луганск с 1935 по 1958 год и с 1970 по 1990 год назывался Ворошиловград в честь маршала К.Е. Ворошилова.

Морской кадетский (шляхетский) корпус — одно из старейших в России военно-морских учебных заведений. Корпус был открыт в Санкт-Петербурге 1752 году на базе Морской академии (академия была основана в 1715 году, когда в академию были взяты ученики существовавшей в Москве с 1701 года школы математических и навигационных наук).Ворошилова.

I-й военно-сухопутный госпиталь был основан 24 июля (6 июля по н.ст.) 1835 года указом императора Николая I. С 1869 года назывался Николаевским военным госпиталем. Сейчас это 442 Окружной военный клинический госпиталь им. З.П. Соловьева (Санкт-Петербург, Суворовский пр., 63).

В.И. Даль с 1833 по 1841 годы служил чиновником особых поручений при оренбургском военном губернаторе, графе В.А. Перовском (1795-1857).

П.И. Мельников (известный как Мельников-Печерский благодаря литературному псевдониму «Андрей Печерский») (1819-1883) был одним из первых биографов В.И. Даля. В «Русском вестнике» печатались его «Воспоминания о Владимире Ивановиче Дале» («Русский вестник», 1873, Т. 104, № 3. С. 275-430). В полном собрании сочинений В.И. Даля, изданном в 1897 оду, этот текст так же помещен: «В.И. Даль. Критико-биографический очерк».

П.И. Мельников (известный как Мельников-Печерский благодаря литературному псевдониму «Андрей Печерский») (1819-1883) был одним из первых биографов В.И. Даля. В «Русском вестнике» печатались его «Воспоминания о Владимире Ивановиче Дале» («Русский вестник», 1873, Т. 104, № 3. С. 275-430). В полном собрании сочинений В.И. Даля, изданном в 1897 оду, этот текст так же помещен: «В.И. Даль. Критико-биографический очерк».

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791-1859) — русский писатель, чиновник, общественный деятель, литературный и театральный критик. Его перу принадлежит автобиографическая трилогия («Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука», «Воспоминания»).

Текст стихотворения был написан Константином Аксаковым (1817-1860) в 1836 году и посвящался младшей сестре, Марии (1831-1908) , которую в семье называли «Марихен». В 1881 году П.И. Чайковский, несколько изменив текст, положил это стихотворение на музыку и песенка «Мой Лизочек» вошла в сборник произведений П.И. Чайковского «16 песен для детей» (1883 год).

Князь Владимир Федорович Одоевский (1804-1869) — русский писатель, философ, музыкальный критик и филантроп. «Городок в табакерке» — одна из самых известных его сказок, опубликованная в сборнике «Сказки и повести для детей дедушки Иринея» в 1838 году.

Радиопостановка 1969 года (запись 1948 года, режиссер — Роза Марковна Иоффе (1907-1966), музыка — М. Робер. От автора — Н.В. Литвинов).

Дмитрий Иринархович Завалишин (1804-1852), декабрист, морской офицер. Его перу принадлежит большое количество публицистических статей и воспоминания «Записки декабриста». В.И. Даль и Д.И. Завалишин вместе учились в Морском кадетском корпусе, участвовали в учебном плавании гардемаринов на бриге «Феникс».

Имеется в виду Павел Михайлович Третьяков (1832-1898) — меценат, основатель Третьяковской галереи. По его заказу известный русский художник, передвижник Василий Григорьевич Перов (1833-1882) создал в 1871-1872 годах серию портретов русских писателей. Портрет В.И Даля был им написан в 1872 году.

сайт разработан студией «Артдром»

2017-2019
© АНО «Музей и культурно-просветительский
центр имени В.И. Даля»

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector