0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Истину не находят а вспоминают платон

Пафос философии Платона в понимании Льва Шестова

Особенности и содержание философии Платона, ее основополагающие концепции. Анализ Шестовым платоновского стиля его философских произведений, написанных в форме диалогов. Анализ самых известных диалогов Платона, их значимость в истории философской науки.

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

Размещено на http://www.allbest.ru/

Пафос философии Платона в понимании Льва Шестова

Философия великого античного мыслителя Платона издавна является настолько близкой самому духу русского философствования, что практически ни один более или менее крупный философ России не мог позволить себе того, чтобы пройти мимо этой знаковой фигуры в мировой философской культуре. Вообще-то не будет преувеличением сказать, что античная философия стоит на «трех китах»: Сократе, Платоне, Аристотеле. Платон при этом и исторически, и идейно-философски стоит в центре, являясь учеником первого и учителем третьего. Таким образом, именно он держит в своих руках узы преемственности в античной философии. В связи с этим интересно заметить, что в 1884 году в России был принят университетский устав, согласно которому изучение истории философии ограничивалось античным периодом, и на изучение философии Платона и Аристотеля отводилось по одному году на каждого. Безусловно, если бы Сократ был философом пишущим, то его учение также было бы рекомендовано к изучению, но поскольку Сократ ничего не писал, то о его философских взглядах мы узнаем преимущественно из сочинений Платона.

Заслуживает особого внимания обоснование обязательного изучения философии Платона и Аристотеля, содержащееся в «Экзаменационных требованиях, коим должны удовлетворять испытуемые в комиссии историко-филологической» (М., 1885). В этом инструктивном документе, как отмечает известный историк русской философии А.Т. Павлов, предписывалось, что к общеобязательным требованиям отнесена в некоторой мере и философия. Философские дисциплины предоставляются собственной любознательности учащихся, но для всех поставляется в обязательность основательное знакомство с Платоном и Аристотелем, потому что в творениях этих мыслителей находятся начала, и ныне имеющие руководительную силу всего последующего философского развития, и самая философская терминология может быть должным образом понимаема лишь при основательном знакомстве с учениями этих мыслителей [1, с. 108-109]. Следует заметить, что эта характеристика философии Платона и Аристотеля, данная 125 лет назад, настолько точна по своей сути, что полностью сохраняет свое значение не только до сих пор, но будет таковой и впредь.

Надо ли удивляться тому, что о Платоне и его философии писались многочисленные статьи, монографии, читались лекционные курсы, тем более, если речь шла о философии античности. Из русских философов значительное внимание уделял Платону «один из наиболее выразительных философов Серебряного века» (А.В. Ахутин) Лев Шестов (1886-1938) (псевд.; настоящее имя и фамилия Лев (Иегуда Лейб) Исаакович Шварцман). В начале XXI века (в 2001 г.) впервые опубликована рукопись лекций по истории греческой философии, прочитанных им в киевском Народном университете в 1918-1919 учебном году.

Краткому анализу философии Платона в изложении Л. Шестова в четвертой лекции этой рукописи и посвящена данная статья. В этой лекции просматривается следующая логика изложения материала: а) важнейшие вехи жизни Платона; хронология изложения его диалогов; изложение теории идей (это самая большая часть его лекции — Л.П.); учение об истине как вспоминании (анамнезисе); тема любви (Эроса); итог сказанному (данная логика реконструирована нами — Л.П.).

Уже в самом начале лекции Л. Шестов, обращая внимание на факт его благоговения перед своим учителем Сократом, самого Платона называет не только божественным, но и вдохновителем всей дальнейшей философии (с чем трудно не согласиться, подчеркнем мы). Вполне естественно, что, говоря о Платоне, Л. Шестов не мог обойти стороной такие вопросы, как количество его диалогов, хронология их написания и принадлежность. Так, среди сомнительных платоновских диалогов он называет только самые значительные: «Парменид», «Софист», «Политик». Важность выяснения этих вопросов Л. Шестов справедливо видит в том, что «следить за ходом развития идей великого человека и необычайно интересно, и необычайно полезно. Этим и объясняется, почему так много спорят о хронологическом порядке сочинений Платона» [4, с. 127].

Обращая внимание на красоту и обаяние платоновского стиля его философских произведений, написанных в форме диалогов, Л. Шестов подчеркивает, что они до сих считаются непревзойденными образцами словесного искусства. Поскольку же Платон соединил в своем лице гений философа с гением поэта, то и по содержанию они являются не менее замечательными, чем по форме [Там же, с. 128]. По его мнению, несмотря на то, что учение Платона имеет свои корни в учении Сократа, и что оба они одинаково понимали задачи философии, между ними есть довольно существенное различие, проявляющееся в таких, например, чертах, как: а) у Платона только выявилось то, что таилось и не получило полного развития у Сократа; б) Сократу приходилось высказываться только по случайным поводам в частных беседах, в силу чего он был лишен возможности создать то, что называется философской системой в виду отсутствия условий. Иначе говоря, у него не было школы в смысле последовательной научной работы, ибо назвать таковой активную деятельность по пробуждению и направлению своей и чужой мысли на рынках и площадях, нельзя; в) такую школу, требующую тишины и уединения, как раз и создал Платон; г) Платон был первым из греческих философов, создавшим свою величественную систему философии, проникнутую единым духом творца, и объединившую элементы накопленного предшественниками знания (при этом Л. Шестов решительно возражает против того, чтобы считать Платона эклектиком); д) именно в системе Платона отдельные элементы получили свой смысл и настоящее значение [Там же, с. 129-130].

Хотелось бы заметить при этом, что далеко не все историки философии признают учение Платона, представленным в виде системы, а если и признают, то, как правило, с некоторыми оговорками. Так, например, А.Ф. Лосев говорил, что у Платона нет четко построенной системы своего учения в смысле ее последовательного изложения в каком-то произведении. Отсюда, как известно, А.Ф. Лосев делал в свое время вывод о том, что каждый, кто исследует философию Платона, может считать себя правым.

Подобно другим мыслителям, писавшим о влиянии личности Сократа на Платона, Лев Шестов замечает, что, если Платон по справедливости есть истинный творец и родоначальник философского идеализма, то источником его творчества выступают не только идеи Сократа и собственное дарование, но в еще большей мере особые переживания, а именно: смерть Сократа. Она оказала настолько значительное влияние на ум и сердце молодого Платона, что в дальнейшем «весь пафос его философии определился стремлением понять и осмыслить смерть учителя. Все свои познания, все свое дарование, всю способность духовного напряжения он направил на этот один вопрос. Удастся постигнуть тайну судьбы Сократа — будут оправданы и жизнь и мироздание. Не удастся — придется отказаться от философии…» [Там же, с. 131]. Парадоксально, но факт: в мировой истории трудно, пожалуй, найти еще один пример такой смерти, которая оказала бы такое мощное позитивное воздействие на всю последующую философскую мысль. Ведь именно в результате огромной и длительной душевной и умственной работы на протяжении десятков лет и появился платоновский идеализм в виде теории идей.

И далее Л. Шестов делает важное замечание относительно того, почему теория идей Платона очень трудно постигается. Дело, по его мнению, не столько потому, что она очень сложна, сколько потому, что она требует от нас преодоления привычных нам способов отношения к явлениям мира» [Там же]. Для того чтобы адекватно понять Платона Лев Шестов рекомендует знакомиться с этой теорией по глубокому и поэтичному мифу о пещере, изложенному в 7-й книге «Государства». Более того, он утверждает, что в образе пещеры — весь Платон. Поскольку люди живут не в настоящем мире, не в мире действительности, а в призрачном мире иллюзий и миражей, то философу нужно, прежде всего, показать, что обыденные человеческие представления противоречивы и ничего общего с истиной не имеют. Обыденный здравый смысл, подчеркивает Л. Шестов, этого не чувствует. Он, как скованные по рукам и ногам узники платоновской пещеры, способен воспринимать только тени от действительности и даже не подозревает об этом [Там же, с. 134-135].

Уже Сократ учил, что лишь познание общего дает истину, что впоследствии развилось у Платона в теорию идей. Кстати, эту мысль Л. Шестов высказал еще в 1905 году в работе «Апофеоз беспочвенности»: «Сократ и Платон стремились под вечно изменяющейся видимостью найти постоянную, неизменную сущность. В платоновских «идеях» и воплотилось это стремление» [3, с. 349]. Совершенно справедливо Л. Шестов подчеркивает, что учение Платона об идеях никогда не считалось бесспорным и не принималось как окончательное [4, с. 137].

В лекции о Платоне, которую мы рассматриваем, мысль о признании общего за реальность получила дальнейшее развитие. Причем, Л. Шестов неоднократно возвращается к ней и в разных вариантах проговаривает ее, что, как раз и характерно именно для лекционного изложения материала. В результате Л. Шестов приходит к выводу, что «сущность теории идей Платона в том, что настоящая действительность не в отдельных вещах, а в общих понятиях. Отдельные вещи — призрачны, они только кажутся нам существующими. Существуют же или, как говорят, имеют реальность только общие понятия» [Там же, 139].

Далее, Л. Шестов переходит к учению Платона об анамнезисе (вспоминании). Логика при этом такова: из признания тождественности истины и действительности следует, что желающий приблизиться к действительности, должен искать истины. Но, согласно Платону, говорит Л. Шестов, истину люди не находят, а вспоминают. Дело в том, что душа еще до появления в этом мире уже созерцала истину, причем непосредственно, т.е. без чувственного восприятия.

Людские души испытывают беспокойство, находясь в этом не настоящем мире, а соответственно и влечение к совершенному миру, как к миру вечно истинному, в котором они когда-то жили. Воспоминание об образах, созерцаемых душой в надземном существовании, пробуждаемое в человеке, вызывает у него страсть к истине, вследствие чего он рвется в горний мир [Там же, с. 139-140]. Противоположность между идеей и явлением рождает, по Платону и Аристотелю, то удивление, которое и есть начало философии. Это удивление, разгораясь, принимает характер страстной любви к идеальной истине, любви, напоминающей ту, которая на земле есть источник рождения новых существ [Там же, с. 140].

Анализу прославленного диалога «Симпозион» или («Пир»), по-русски, всецело посвященного теме любви (Эроса), уделяли внимание практически все исследователи Платона. Не мог пройти мимо него и Лев Шестов. Нам хотелось бы обратить внимание на следующий момент. Хорошо известно, что в обыденном представлении платоническая любовь понимается просто, как любовь, лишенная чувственности. Л.И. Шестов же делает акцент на том, что философский эрос или платоническая любовь есть стремление конечного приобщиться и исполниться бесконечным, найти вечное, непреходящее и божественное. Но человеку не дано сразу постигнуть последнюю философскую истину, поэтому он приближается к ней постепенно.

Путь восхождения как по ступеням таков: от любви к чему-то телесно прекрасному одному душа переходит к любви ко всему телесно прекрасному; затем — любовь к прекрасным душам, отдающим себя на служение высшим целям (искусства и науки); далее — любовь к наукам и отыскание прекрасного, где бы оно не находилось; высшая ступень — любовь к чистой, лишенной образа, вечной, неизменной красоте, освобожденной от материального и конечного, любовь к чистой Идее, которая дается наукой и добродетелью. Только в созерцании чистой Идеи достигается последняя цель человека — бессмертие [Там же, с. 141]. Безусловно, что Лев Шестов имеет в виду великолепную формулировку Платона: «Бессмертия ради сопутствует всему на свете рачительная эта любовь» [2, с. 371]. Эрос есть стремление к истине, заключает Л. Шестов.

Как и должно быть в учебной лекции, Шестов в конце ее подводит итог рассмотренной им теории идей Платона, еще раз обращая внимание на ее исключительную значимость в истории философской науки и исключительную трудность для понимания. Лев Шестов особо подчеркивает такие моменты, как: а) согласно учению Платона, у людей есть неистребимая потребность вырваться из нашего несовершенного мира в мир совершенный; б) истинное бытие не в меняющихся и исчезающих вещах, а в идеях этих вещей, поэтому истинное знание есть знание общего; в) отрицание реальности идей для Платона было равносильно отрицанию возможности самого знания; г) в нравственной жизни хорошо то, что соответствует чистой идее добра, являющейся высшей и последней, и сливающейся с идеей бога; д) находящий истину, находит и новую жизнь, путь к ней — через умирание, поэтому Сократ и Платон, умершие для обыденного существования, возродились для нового высшего существования, в этом смысле и велико значение философии Платона [4, с. 142145].

Л. Шестов, разумеется, не ставил задачу — в одной лекции подробно изложить всю философию Платона. Однако, то, что он сделал, и как сделал, позволяет оценивать его попытку краткого изложения основных положений философии Платона весьма и весьма удачной.

философия диалог платон шестов

1. Павлов А.Т.Н.Я. Грот — профессор Московского университета // Философские науки. 2003. №4.

2. Платон. Пир // Платон. Избранные диалоги. М., 2002.

3. Шестов Л.И. Апофеоз беспочвенности (опыт адогматического мышления) // Философия трагедии. М.: Харьков, 2001.

4. Шестов Л. Лекции по истории греческой философии / вступ. ст. и примеч. А.В. Ахутина. М.: Русский путь; Париж: YMCA-Press, 2001.

Платон и его персонажи

Поделиться:

Афинский философ Платон (427-347гг) осуществил блистательный синтез предшествовавших ему учений, от ничего не писавшего Пифагора до опять-таки ничего не писавшего Сократа, выразив свое миросозерцание как на языке логики и диалектики, так и посредством мощных мифо-поэтических образов. Для тех, кто склонен свысока относиться к последним, сошлюсь на Нильса Бора: наиболее глубокие истины требуют именно мифо-поэтического языка, как наиболее адекватного. Кто еще в истории владел обоими языками с таким совершенством как Платон, выражая важнейшие новаторские идеи на обоих? Уникальность Платона выразилась и в том, что практически все его тексты дошли до нас в полноте—и это одно из впечатляющих выражений восхищения ими философов 24 веков, нас от него отделяющих. Все сочинения Платона написаны в форме диалогов или разговоров, где среди участников—философы, риторы, политики, литераторы, актеры, рабы, взрослые и дети, тщательно выясняющие истину по самым важным вопросам онтологии, этики, общественной жизни. Главная роль часто принадлежит обаятельному, ироничному, логичному мистику, мудрецу-простаку Сократу, казненному в 399г. по приговору афинского суда за опасное вольнодумство в отношении богов. Ничего не писавшего Сократа в диалогах много, а много писавшего Платона, напротив, в диалогах нет вовсе, так что невозможно с достоверностью отличить платоновы идеи от сократовых, да и от идей других участников диалогов. Мы и не будем этого делать.

В контексте этой беседы меня интересуют далеко не все идеи божественного Платона, как его принято величать, но лишь тот аспект его учения, что связан с «рационалистическим треугольником», с необходимой импликацией рационального познания. Рационалистический треугольник (РТ), напомню, есть та минимальная онтология, что требуется разумностью веры в разум, веры в его неограниченные возможности и великое значение. Эта онтология, как было установлено в предыдущих беседах, включает, во-первых, умопостигаемую природу, не только репу на огороде, но большой космос, во-вторых, способного снова и снова продвигаться в космическом понимании человека и в-третьих, Того, Кто обеспечил такую нетривиальную возможность и ее значимость, Бога как Сверхразумного Создателя и как Небесного Отца. Рационалистический треугольник, таким образом, есть Бог, человек и вселенная, взятые в аспекте рационального познания; за деталями я отсылаю к предыдущим беседам этого цикла.

В предыдущих беседах мы установили, что уже учение Пифагора в значительной степени имплицировало этот треугольник: вещи суть числа, числа есть вечные идеи Бога, познание есть спасение. Мы говорили и об эфесском философе Гераклите, прозревавшим за вечнотекущим миром организующий и направляющий всё через всё Логос, совершенную Мудрость в образе Молнии или в образе пульсирующего трансцендентного Огня. Мы говорили об элеате Пармениде, установившим божественное двуединство: атемпоральной Полноты Бытия, погруженного в самосозерцание всесовершенного Единого, и живых богов, протягивающих руку человеку и спасающих его от всевластия иллюзий, богини истины и справедливости Дике, прежде всего. Что же сюда добавил Платон?

Читать еще:  Как правильно организовать поминки

Платон не только принял то, что мы назвали РТ, но артикулировал и развил эту метафизику по всем трем направлениям. Во-первых, он принял и разработал разделение божественной сферы на вечное и живое, что уже было у Парменида. Во-вторых, своей теорией эйдосов, или форм, он разработал гераклитовскую коннцепцию логосов, или, на языке пифагорейцев, лежащих в основе вещей чисел. И в-третьих, он оставил мощную мифо-поэтическую образность смысла жизни как познания и роста в мудрости. Вкратце остановимся на каждом из этих трех направлений платоновской мысли.

Разум требует единого архе, терминуса, первопричины мироздания. Платон называет его Благом. И действительно, терминус этического может быть лишь благом самим по себе. Но каким образом Благо может быть терминусом всего сущего, эквивалентным Бытию самому по себе? Да так оно и есть, учит Платон, ведь то, что мы находим в мире как зло, есть всегда дефицит блага; зло, стало быть, есть небытие, на фундаментальном уровне его нет. Фундаментальное Бытие т. о. и есть фундаментальное Благо, Единое Всеблагое. Но каким же образом из вечно равного Себе Единого мог произойти вечно меняющийся мир, включающий множество вещей? Для обеспечения связи атемпорального и временного, единого и множественного требуется посредник или ипостась следующего уровня, божество, обеспечивающее эту связь. Этот бог второго уровня сам должен действовать во времени, должен быть творцом, мастером мира, его Демиургом. Платонов Демиург есть, судя по всему, предвечная эманация Единого, но он создает новое. Как это совместить? Возможно, он вечно создает и разрушает миры, подобно гераклитову пульсирующему Огню, но об этом до нас ничего от Платона не дошло.

Переходя к следующей, природной, вершине метафизического треугольника, подчеркнем, что Платон выделил эйдосы или формы вещей: их сущности, которые ум и усматривает. Эйдос заложен в вещь ее Творцом, и может быть усмотрен умом человека, высшим божественным началом в его душе. Таким образом, эйдос есть связующая сущность, общая всем трем вершинам РТ: Благу, где эйдосы вечно пребывают, Демиургу, по ним творящему космос, и человеку, их открывающему, познающему, созерцающему.

Миф о сотворении мира изложен Платоном в диалоге «Тимей», почти целиком состоящим из рассказа пифагорейца Тимея, нигде более не упоминающегося.

Вопрос, с которого Тимей начинает миф о творении, предельно радикален: Если Бог есть полнота Блага, то зачем он взялся творить что-то еще, творить мир? Ответ Тимея таков:

Рассмотрим же, по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ, а тот, кто благ, никогда и ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи чужд зависти, он пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому. Усмотреть в этом вслед за разумными мужами подлинное и наиглавнейшее начало рождения и космоса было бы, пожалуй, вернее всего.

Вначале Демиург вносит порядок, космос, создает богов, а те уже создают бессмертные души людей из благих семян, данных им Демиургом. Тела же производятся ими из предвечной материи, самой низшей среди сущего, и отсюда противоречия человека. Высшим назначением человека является восхождение к Благу через познание и созерцание все более высоких эйдосов, победа над низшими телесными началами и, как следствие, следующее рождение в более высоких мирах. Душа свободна: ей открыт как путь восхождения к богам, так и путь деградации в последующих рождениях. Трусы и лжецы рождаются в следующей жизни женщинами. Легкомысленно умствующие материалисты рождаются потом чирикающими птицами, совсем чуждые философии—зверьми, еще хуже думающие люди—пресмыкающимися. Но есть участь и для самых ленивых умом:

Четвертый, или водный, род существ произошел от самых скудоумных неучей, души которых были так нечисты из-за всевозможных заблуждений, что ваятелям тел стало жалко для них даже чистого воздуха, и потому их отправили в глубины – вдыхать тёмную воду, позабыв о тонком и чистом воздушном дыхании. Отсюда ведет начало порода рыб, устриц и вообще всех водяных животных, глубинные жилища которых являют собою возмездие за глубину их невежества. Сообразно этому все живые существа и поныне перерождаются друг в друга, меняя облик по мере убывания или возрастания своего ума или глупости.

Платоново учение о Благе и Небесном Отце Демиурге передавалось до самого конца античности, покуда цивилизация не рухнула в катастрофе «великого переселения народов». Христианство приняло ряд его важнейших аспектов, о чем у нас речь впереди.

В завершение приведем несколько обобщающих цитат. Медиаплатоник Альбин (Алкиной) в

150г. после РХ писал в «Учебнике Платоновой Философии»:

Платон полагает, что драгоценнейшее и величайшее благо нелегко найти, а найдя – трудно объяснить всем. Это он изложил в беседе “О благе” избранным и особенно близким ему ученикам. Что же касается человеческого блага, то внимательному читателю его сочинений ясно, что он считает им науку и созерцание первого блага, которое можно определить как бога и первый ум… Платон не относит к числу доступных человеку благ счастье: последнее доступно божеству, а людям – лишь в виде загробного блаженства. Потому Платон и говорит, что по существу философские души преисполнены великим и удивительным и по отрешении от тела они становятся сотрапезниками богов и созерцают луг истины, поскольку уже при жизни им вожделенно знание ее и выше всего они ценят стремление к нему. Благодаря этому они как бы очищают и восстанавливают некое зрение души, потускневшее и ослабленное, которое, однако, следует беречь больше, нежели тысячу телесных очей, и оказываются в состоянии вознестись ко всему разумному.

Платон, таким образом, создал синтез предшествовавших ему философских течений, идущих от Пифагора, Гераклита, Парменида и Сократа, где на вершине смысла жизни стояло познание в свете божественного разума. Природный материальный мир, по Платону, менее заслуживал познания, чем мир чистых идей самих по себе: возможно, здесь кроется причина того, что пифагореизм-платонизм, породив великолепную математику, не дал старта математической физике: удивидельная фигура Архимеда является единственным исключением. Другой причиной такого рода могло быть платоново учение о космосе как теле вселенской души, что не способствовало постановкам радикальных экспериментов, вроде откачки воздуха. Платоново учение о прекрасных божественных формах в основе вещей, освобожденное христианством от заблуждений о низменной материи и живом космосе, с усилением идеи о связи Бога и человека, послужило в XVII веке философской основой рождавшейся физики.

вся современная наука (по большей части бессознательно) опирается на платонизм

писал выдающийся философ Семен Людвигович Франк. О том же говорил и один из отцов квантовой физики Вернер Гейзенберг. Среди русских авторов, связь платонизма с наукой детально прослеживал Александр Александрович Любищев в своих замечательных историко-научных книгах «Линии Демокрита и Платона» и «Религия и Наука», написанных в советское время—разумеется, в стол.

По слову крупного математика и философа прошлого века А.Н. Уайтхеда, вообще вся европейская философская традиция может быть смело охарактеризована как серия сносок к текстам Платона.

Платон: философы будут править государством!

История идей, великих и ужасных

Время и место действия

Древнегреческие Афины — Сиракузы (Сицилия), конец V-го — IV век до Рождества Христова.

Почему нам это интересно сегодня

Английский философ Альфред Уайтхед (1861–1947) сказал, что вся двух с половиной тысячелетняя история европейской философии — это комментарий к Платону. Это касается и его учения о государстве. Платон первый потребовал, чтобы государство было полностью построено на разумных началах и чтобы им управляли философы как носители и знатоки этого разума.

Благодаря отрицанию частной собственности Платона считают первым утопическим коммунистом в истории. Практически любой курс или книга по истории социалистических и коммунистических идей начинается с идеального государства Платона.

Главные действующие лица

Великий древнегреческий философ Платон в юности был поэтом, писал трагедии и стихи. Потом, в двадцать лет, услышав беседу Сократа, он сжег все свои прежние произведения, решив отныне заниматься только философией.

Кстати, сначала Платона звали Аристокл. Юноша был борцом и имя «Платон» (по-гречески «Широкий») получил за свое крепкое телосложение. Вообще Платон был очень талантлив в самых разных областях. Он писал непревзойденные по художественному мастерству философские диалоги, еще был математиком (над платоновской Академией даже висела надпись «Не геометр да не войдет»), в юности кроме поэзии занимался живописью, а ближе к старости принялся за попытки радикального социального реформирования.

Чего хотел Платон

Свое знаменитое учение об идеальном государстве Платон излагает в диалоге «Государство». Надо сказать, оно мало походило на рай и не обещало особого райского блаженства. Платон считал, что благо целого неизмеримо важнее блага отдельного человека. Поэтому государство, учил он, может быть счастливо, даже если отдельные люди в нем несчастны.

Свое идеальное государство он словно вычерчивает в строгих геометрических линиях по идеальному чертежу, целиком и сразу по единому плану. Подразделяя население на три сословия — 1) правящих философов; 2) воинов и 3) ремесленников и крестьян — Платон вводил для первых двух, самых главных сословий очень жесткие правила. Они не должны были ничего иметь в своей собственности, у них не должно быть своих семей и даже домов. Деторождение строго регулируется государством: правители определяют, какой мужчина с какой женщиной сходится для рождения потомства и когда. Даже пищу жители идеального государства должны принимать сообща. Словом, женщины, дети, дома, еда — все общее. Настолько, что про любую вещь в идеальном государстве Платона надо говорить не «моя» или «твоя», а только «наша».

Все это нужно было для того, чтобы философы и стражи могли всецело посвятить себя служению государству и общему благу, и чтобы ничто не отвлекало их от этого служения:

«— Мы с тобой уже согласились, Главкон, что в образцово устроенном государстве жёны должны быть общими, дети — тоже, да и всё их воспитание будет общим; точно так же общими будут военные и мирные занятия, а царями надо всем этим должны быть наиболее отличившиеся в философии и в военном деле.

— Да, мы в этом согласились.

— И договорились насчёт того, что как только будут назначены правители, они возьмут своих воинов и расселят их по тем жилищам, о которых мы упоминали ранее; ни у кого не будет ничего собственного, но всё у всех общее. Кроме жилищ мы уже говорили, если ты помнишь, какое у них там будет имущество.

— Помню, мы держались взгляда, что никто не должен ничего приобретать, как это все делают теперь. За охрану наши стражи, подвизающиеся в военном деле, будут получать от остальных граждан вознаграждение в виде запаса продовольствия на год, а обязанностью их будет заботиться обо всём государстве».

Государство, 8-я книга

История попытки

Решив на практике воплотить свое учение об идеальном государстве, Платон начал искать правителя, который мог бы заинтересоваться его философией. Он знакомится на Сицилии сначала с тираном Сиракуз Дионисием Старшим (кстати, слово «тиран» у древних греков не несло отрицательной нагрузки и могло значить просто «единоличный правитель, обладающий неограниченной властью»), а потом его сыном — Дионисием Младшим, который стал править Сиракузами после своего отца.

Их обоих он пытается научить справедливости («О справедливости» — другое название диалога Платона об идеальном государстве). Но из этой попытки ничего не выходит. Хотя оба тирана поначалу проявляют интерес к платоновским идеям, они его быстро теряют и даже проникаются враждой к Платону. Дионисий Старший так рассердился на Платона за его попытки ограничить тираническую власть, что он организует продажу Платона в рабство, сопровождая это насмешливыми словами: «Это ему нисколько не повредит, ведь он — человек справедливый и даже находясь в рабстве, будет счастлив». Из рабства Платона потом выкупают его ученики.

Тем не менее, Платон проявляет большую настойчивость. Трижды он ездит на Сицилию со своими идеальными планами, и трижды его постигает неудача. После этого, как говорит древнегреческий писатель Диоген Лаэртский в трактате «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», «более он государственными делами не занимался, хоть из сочинений его и видно, что он был государственный человек. Дело в том, что народ уже свыкся с совсем иными государственными установлениями».

Отличительные черты платоновской утопии

В идеальном государстве Платона царит тоталитарная власть правящих философов, строгий надзор за всеми искусствами и науками, даже за любыми отношениями между мужчиной и женщиной, ценность которых Платон видит только в рождении детей для своего государства. Если же рождаются увечные дети, то Платон призывает избавляться от них любыми способами, вплоть до детоубийства.

Сам бывший поэт, он изгоняет из своего идеального государства поэтов, поскольку опасается, что они своим искусством могут пробудить в людях непочтительность к богам и иным тогдашним «духовным скрепам». Правда, перед изгнанием он предлагает оказать им особые знаки почести. Лишь увенчав венками и умастив их голову благовониями, он высылает поэтов из идеального государства.

В связи со всем этим очень выразительно характеризовал Платона его непревзойденный знаток, русский и советский философ и филолог А. Ф. Лосев в своей работе «Социальная природа платонизма»: «Апологет монахов и философ полиции, защитник рабства и мистического коммунизма, профессор догматического богословия, гонитель искусств и наук, заклятый враг семьи и брака, душитель любви и женский эмансипатор, мистик-экстатик и блестящий художник, проповедник казармы, абортов, детоубийства, музыкального воспитания души, педераст, моралист, строжайший аскет и диалектик — вот что такое … и это все — диалектически-органическая целость, единый и цельный лик философа…»

Интересные факты

1. Греческое значение имени Платон («Широкий») и разносторонность его дарований однажды дали повод выдающемуся филологу Сергею Сергеевичу Аверинцеву сказать в шутку в своей статье о Платоне: «Широк Платон, я бы сузил».

2. Платон очень критически относился к демократии. В частности, он сатирически описывает демократа как «разбогатевшего кузнеца, лысого и приземистого, который недавно вышел из тюрьмы, помылся в бане, приобрёл себе новый плащ и собирается жениться на дочери своего господина, воспользовавшись его бедностью и беспомощностью… Он часто нагл, разнуздан, распутен и бесчестен».

Также по Платону при демократии нет настоящей свободы слова, потому что во всеуслышание там дано говорить только немногим, а по-настоящему интересные и бескомпромиссные суждения подавляются самой «системой»: «Самые ядовитые из трутней произносят речи и действуют, а остальные усаживаются поближе к помосту, жужжат и не допускают, чтобы кто-нибудь говорил иначе».

АФОРИЗМЫ ПО АВТОРАМ

Платон

427-347 д.н.э. Древнегреческий философ.

Бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении ненасытности.

Без смешного нельзя познать серьезного.

Без смешного нельзя понять серьезное, и вообще противоположное познается с помощью противоположного.

Бог в нас самих.

Быть ниже самого себя — это не что иное, как невежество, а быть выше самого себя — не что иное, как мудрость.

В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и всё, что угодно, но только не самих себя.

Величайшая дружба существует между крайними противоположностями. Ведь противоположное питает противоположное, тогда как подобное не получает ничего от подобного.

Воля — целеустремленность, соединенная с правильным суждением.

Всё, что вызывает переход из небытия в бытие, — творчество.

Гимнастика есть целительная часть медицины.

Глупца можно узнать по двум приметам: он много говорит о вещах, для него бесполезных, и высказывается о том, про что его не спрашивают.

Читать еще:  Можно ли поминать раньше

Дельцы — скучная компания, ведь у них нет никаких мерил, кроме денежной стоимости.

Добродетель составляют три качества: справедливость, умеренность и храбрость.

Дурака можно узнать по двум приметам: он много спрашивает о вещах, для него бесполезных, и высказывается о том, про что его не спрашивают.

Душа – своего рода гармония, слагающаяся из натяжения телесных начал.

Если ты хочешь исцелить тело, исцели сначала душу.

Если человек сам не убедился, ты его не убедишь.

Заботясь о счастье других,мы находим свое собственное.

Каждый способен хорошо творить только то, к чему его вдохновляет муза.

Красноречие есть искусство покорять умы.

Любимое часто ослепляет любящего.

Любящий божественней любимого, потому что вдохновлен Богом.

Музыка воодушевляет весь мир, снабжает душу крыльями, способствует полету воображения; музыка придает жизнь и веселье всему существующему… Ее можно назвать воплощением всего прекрасного и всего возвышенного.

Мы можем легко простить ребенка, который боится темноты. Истинная трагедия жизни — это когда взрослый боится света.

Надежды — сны бодрствующих.

Начало – самая сложная часть любой работы.

Не верь тому учению, которое все противоположности сводит к единству.

Не стоит винить ребенка за то, что он боится темноты. Настоящая трагедия – это когда взрослый человек боится света.

Одновременно быть и очень хорошим, и очень богатым невозможно.

Основа всякой мудрости есть терпение.

Бог в нас самих.

Бесстыдство — терпеливость души к бесчестию во имя выгоды.

Боимся же мы нередко и общественного мнения, как бы нас не сочли за дурных людей, если мы совершаем или говорим что-либо нехорошее. Этот вид страха мы называем стыдом.

Быть ниже самого себя — это не что иное, как невежество, а быть выше самого себя — не что иное, как мудрость.

Быть обманываемым самим собою — хуже всего, потому что в таком случае обманщик постоянно присутствует при обманываемом.

В истинном знании находится источник добродетели, в невежестве и фальшивом знании — источник зла.

В любви доступность и готовность не приличествует тем, кого домогаются.

В области языка народ превосходный наставник.

В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и всё, что угодно, но только не самих себя.

Война есть естественное состояние народов.

Воспитание есть усвоение хороших привычек.

Врачам позволительно лгать сколько угодно, ибо наше выздоровление зависит от их щедрых и обманчивых посулов.

Все находятся в войне со всеми как в общественной, так и частной жизни, и каждый с самим собой.

Всё, что вызывает переход из небытия в бытие, — творчество.

Гимнастика есть целительная часть медицины.

Глупца можно узнать по двум приметам: он много говорит о вещах, для него бесполезных, и высказывается о том, про что его не спрашивают.

Глухие уши, не способные услышать неземную музыку кифары Орфея, легко улавливают приказы командира.

Государство справедливо, если оно здорово, сильно, едино, то есть стабильно.

Государство справедливо, если правители правят, рабочие работают, а рабы остаются рабами.

Граждан государства необходимо заставить признать то, что мы им говорим.

Для пользы людей часто бывает необходимо их обманывать.

Добродетель составляют три качества: справедливость, умеренность и храбрость.

Если бы возникающие противоположности не уравновешивали постоянно одна другую, если бы возникновение шло по прямой линии, только в одном направлении и никогда не поворачивало вспять, всё, в конце концов, приняло бы один и тот же образ, приобрело бы одни и те же свойства и возникновение прекратилось бы.

Заботясь о счастье других, мы находим своё собственное.

Звать на пиры певцов и музыкантов — обычай простонародья, не способного вести занимательной беседы и складно говорить.

Из рассудительности и скромности, смешанных с мужеством, может возникнуть третья добродетель — справедливость.

Истинная философия — это твёрдость, верность и добросовестность; прочие же знания и всё, что направлено к другой цели, — не более как румяна.

Когда кто влюблен, он вреден и надоедлив, когда же пройдёт его влюбленность, он становится вероломен.

Кому удаётся отойти от общественных дел, не замарав себя самым отвратительным образом, тот чудом спасается.

Крайность всегда стремится перейти в собственную противоположность.

Красноречие есть искусство покорять умы.

Кто притязает очистить законы от непоследовательностей и неудобств, тот пытается отрубить голову гидре.

Легче угодить слушателям, говоря о природе богов, чем о природе людей; и бо невежество слушателей даёт полнейший простор и неограниченную свободу для описания таинственного.

Любимое часто ослепляет любящего.

Массы народа неспособны управлять сами собою и невозможно требовать, чтобы им когда-нибудь было доступно и понятно истинное искусство управления.

Материя — это правдоподобная ложь.

Музыка воодушевляет весь мир, снабжает душу крыльями, способствует полету воображения; музыка придает жизнь и веселье всему существующему. Ее можно назвать воплощением всего прекрасного и всего возвышенного.

Надежды — сны бодрствующих.

Не удивляйся происходящему, ибо ничто не происходит случайно, всё идёт так, как должно идти.

Неблагоразумно мудрого правителя стеснять законами.

Невежественными бывают только те, которые решают такими оставаться.

Невежество тем-то и тяжко, что невежда, не будучи ни прекрасным ни благим, ни разумным, кажется довольным самим собою, не считает себя нуждающимся и не стремится к тому, в чём он, по его мнению, не нуждается.

Неправда достигает предела, когда несправедливое почитают справедливым.

Нет другого права, кроме интереса сильнейшего.

Нет царя, что не произошёл бы от раба, и нет раба не царского рода.

Основа всякой мудрости есть терпение.

Первая и лучшая победа — это победа над собой.

Под руководством истины мы никогда не согласимся следовать порочным влечениям.

Поэт, если только он хочет быть настоящим поэтом, должен творить мифы, а не рассуждения.

Правильность речи разделяется на четыре рода: говорить то, что нужно, сколько нужно, перед кем нужно и когда нужно. «То, что нужно» — это значит то, что на пользу говорящим и слушающим.

Простота или надменность в обхождении — вернейший признак душевной доброты или злобности.

Разумный наказывает не потому, что был совершён проступок, а для того, чтобы он не совершался впредь.

Речь истины проста.

Рождение — это та доля бессмертия и вечности, которая отпущена смертному существу.

Самомнение — признак одиночества.

Сократ считал себя слишком порядочным, чтобы остаться целым, участвуя в общественной жизни города.

Счастье состоит из разумных желаний, здравых чувств и невредимого тела, удачи, доброй славы и достатка.

Те, кто достаточно умен, чтобы не лезть в политику, наказываются тем, что ими правят люди глупее их самих.

Только тогда государства будут благоденствовать, когда или философы станут царствовать, или цари станут философами.

Хорошее начало — половина дела.

Человек — игрушка богов.

Человек, поглупевший от суеверия, есть презреннейший из людей.

Четыре главных добродетели: мудрость, мужество, самообладание и нравственность.

Чтобы речь вышла хорошей, прекрасной, разве разум оратора не должен постичь истину того, о чем он собирается говорить?

Некоторые высказывания Платона о жизни и смерти

«Вся европейская философская традиция – не что иное как ряд примечаний к Платону» Алфред Уайтхед, философ
«Я охотнее готов заблуждаться с Платоном, чем разделять истину с нынешними знатоками» Цицерон

Я думаю, что мало кто откажет себе в удовольствии узнать точку зрения Платона на вопрос о душе человека и её взаимоотношении с миром Идей. Великий Платон, которого, кстати сказать, называли «христианином до Христа», имел совсем не христианский взгляд на вопросы рождения и смерти. В частности, он, вероятно, считал возможным многократное рождение человека. Во всяком случае, в конце своего 10-томного «Государства» он рассказывает, якобы между прочим, как это всё устроено. Здесь я привожу некоторые выдержки на эту тему из «Пира» и «Государства»:

Из «Пира»:
«Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза начинают терять свою зоркость»

«Все делают всё ради бессмертной славы об их добродетели, и, чем люди достойнее, тем больше они делают. Бессмертие – вот чего они жаждут»

«Что же было бы, если бы кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором, если бы это божественное прекрасное можно было увидеть во всём его единообразии? Неужели… человек, устремивший к нему взор, … может жить жалкой жизнью? Неужели ты не понимаешь, что, лишь созерцая прекрасное тем, чем его надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную …? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достанется в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он»

«В созерцании прекрасного самого по себе… только и может жить человек, его увидевший»

«Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев – и наяву и во сне. И кто сведущ в подобных делах, тот человек божественный, а сведующий во всём прочем,… просто ремесленник»

Из «Государства»:
«Чтобы узнать, какова душа на самом деле, надо рассматривать ее не в состоянии растления, в котором она пребывает из-за общения с телом и разным иным злом, как наблюдаем мы это теперь, а такой, какой она бывает в своем чистом виде. Именно это надо как следует рассмотреть с помощью размышления, и тогда ты найдешь ее значительно более прекрасной, и к тому же можно будет отчетливее разглядеть различные степени справедливости и несправедливости и вообще все то, что мы теперь разбирали.

Разве не признаем мы, что для того, кто угоден богам, все, что исходит от них, будет величайшим благом, если только не положено ему какого-нибудь неизбежного зла вследствие допущенного проступка. . Стало быть, то же самое надо признать и для справедливого человека, все равно, постигнет ли его нищета, болезни или что иное из того, что считается злом, все это в конце концов будет ему во благо при жизни и после смерти»

«Я передам тебе не Алкиноево повествование, а рассказ одного отважного человека, Эра, сына Армения, родом из Памфилии. Как-то он был убит на войне; когда через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он там видел.

Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были две расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым — идти по дороге налево, вниз. Когда дошла очередь до Эра, судьи сказали, что он должен стать для людей вестником всего, что здесь видел, и велели ему все слушать и за всем наблюдать.

Он видел там, как души после суда над ними уходили по двум расселинам — неба и земли, а по двум другим приходили: по одной поднимались с земли души, полные грязи и пыли, а по другой спускались с неба чистые души. И все, кто бы ни приходил, казалось, вернулись из долгого странствия. Они приветствовали друг друга, если кто с кем был знаком, и расспрашивали пришедших с земли, как там дела, а спустившихся с неба — о том, что там, у них. Они, вспоминая, рассказывали друг другу — одни, со скорбью и слезами, сколько они чего натерпелись и насмотрелись в своем странствии под землей (а странствие это тысячелетнее), а другие, те, что с неба, о блаженстве и о поразительном по своей красоте зрелище.

За всякую нанесенную кому-либо обиду и за любого обиженного все обидчики подвергаются наказанию в десятикратном размере (рассчитанному на сто лет, потому что такова продолжительность человеческой жизни), чтобы пеня была в десять раз больше преступления. Он говорил, что в его присутствии один спрашивал там другого, куда же девался великий Ардией. Этот Ардией был тираном в каком-то из городов Памфилии еще за тысячу лет до того. Рассказывали, что он убил своего старика отца и старшего брата и совершил много других нечестии и преступлений. Тот, кому был задан этот вопрос, отвечал на него, по словам Эра, так: «Ардией не пришел, да и не придет сюда. Ведь из разных ужасных зрелищ видели мы и такое: когда после многочисленных мук были мы уже недалеко от устья и собирались войти, вдруг мы заметили Ардиея и еще некоторых — там были едва ли не сплошь все тираны, а из простых людей разве лишь величайшие преступники; они уже думали было войти, но устье их не пускало и издавало рев, чуть только кто из этих злодеев, неисцелимых по своей порочности или недостаточно еще наказанных, делал попытку выйти. Ардиея и других связали по рукам и ногам, накинули им петлю на шею, повалили наземь, содрали с них кожу и поволокли по бездорожью, по вонзающимся колючкам, причем всем встречным объясняли, за что такая казнь, и говорили, что сбросят этих преступников в Тартар». Хотя люди эти и натерпелись уже множества разных страхов, но всех их сильнее был тогда страх, как бы не раздался этот рев, когда кто-либо из нас будет у устья; поэтому величайшей радостью было для каждого из них, что рев этот умолкал, когда они входили в устье. Всем, кто провел на лугу семь дней, на восьмой день надо было встать и отправиться в путь, чтобы за четыре дня прийти в такое место, откуда сверху виден луч света, протянувшийся через все небо и землю, словно столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище. Они дошли до него, совершив однодневный переход, и там увидели, внутри этого столпа света, свешивающиеся с неба концы связей: ведь этот свет — узел неба; как брус на кораблях, так он скрепляет небесный свод. На концах этих связей висит веретено Ананки, придающее всему вращательное движение. Все веретено в целом, вращаясь, совершает всякий раз один и тот же оборот, но при его вращательном движении внутренние семь кругов медленно поворачиваются в направлении, противоположном вращению целого. Из них всего быстрее движется восьмой круг, на втором месте по быстроте — седьмой, шестой и пятый, которые движутся с одинаковой скоростью; на третьем месте, как им было заметно, стоят вращательные обороты четвертого круга; на четвертом месте находится третий круг, а на пятом — второй. Вращается же это веретено на коленях Ананки.

Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков — а их восемь — получается стройное созвучие. Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа — это Мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клото и Атропос.

Так вот, чуть только они пришли туда, они сразу же должны были подойти к Лахесис. Некий прорицатель расставил их по порядку, затем взял с колен Лахесис жребии и образчики жизней, взошел на высокий помост и сказал: «Чей жребий будет первым, тот первым пусть выберет себе жизнь, неизбежно ему предстоящую. Добродетель не есть достояние кого-либо одного: почитая или не почитая ее, каждый приобщится к ней больше либо меньше. Это — вина избирающего, бог не виновен».

Сказав это, прорицатель бросил жребий в толпу, и каждый, кроме Эра, поднял тот жребий, который упал подле него, Эру же это не было дозволено. Всякому поднявшему стало ясно, какой он по счету при жеребьевке. После этого прорицатель разложил перед ними на земле образчики жизней. Эти образчики были весьма различны — жизнь разных животных и все виды человеческой жизни. Среди них были даже тирании, пожизненные либо приходящие в упадок посреди жизни и кончающиеся бедностью, изгнанием и нищетой. Соответственно была здесь и жизнь людей неприметных. Были там и жизни женщин. Тут были вперемежку богатство и бедность, болезнь и здоровье, а также промежуточные состояния.

Читать еще:  Когда дни поминок усопших

Прорицатель сказал тогда вот что: «Даже для того, кто приступит последним к выбору, имеется здесь приятная жизнь. Кто выбирает вначале, не будь невнимательным, а кто в конце, не отчаивайся!»

После этих слов прорицателя сразу же подошел тот, кому достался первый жребий: он взял себе жизнь могущественнейшего тирана. Из-за своего неразумия и ненасытности он произвел выбор, не поразмыслив, а там таилась роковая для него участь — пожирание собственных детей и другие всевозможные беды. Когда он потом, не торопясь, поразмыслил, он начал бить себя в грудь, горевать, что, делая свой выбор, не посчитался с предупреждением прорицателя, винил в этих бедах не себя, а судьбу, божества — все, что угодно, кроме себя самого. А те, что выходили из земли, производили выбор не торопясь: ведь они и сами испытали всякие трудности, да и видели их на примере других людей. Эр видел, как душа бывшего Орфея выбрала жизнь лебедя из-за ненависти к женскому полу: так как от них он претерпел смерть, его душа не пожелала родиться от женщины. Он видел и душу Фамирида — она выбрала жизнь соловья. Душа, имевшая двадцатый жребий, выбрала жизнь льва: это была душа Аякса, сына Теламона, она избегала стать человеком. После него шла душа Агамемнона. Она тоже неприязненно относилась к человеческому роду и сменила свою жизнь на жизнь орла. Между тем выпал жребий душе Аталанты: заметив, каким великим почетом пользуется победитель на состязаниях, она не могла устоять и выбрала себе эту участь. После нее он видел, как душа Эпея взяла себе природу женщины, искусной в ремеслах. Где-то далеко, среди самых последних, он увидел душу Терсита, этого всеобщего посмешища: она облачалась в обезьяну. Случайно самой последней из всех выпал жребий идти выбирать душе Одиссея. Она долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся: все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, с радостью взяла себе.

Так вот, когда все души выбрали себе ту или иную жизнь, они в порядке жребия стали подходить к Лахесис. Какого кто избрал себе гения, того она с ним и посылает как стража жизни и исполнителя сделанного выбора. Прежде всего, этот страж ведет душу к Клото, под ее руку и под кругообороты вращающегося веретена: этим он утверждает участь, какую кто себе выбрал по жребию. После прикосновения к Клото он ведет душу к пряже Атропос, чем делает нити жизни уже неизменными.

Отсюда душа, не оборачиваясь, идет к престолу Ананки и проходит через него. Когда и другие души проходят через него, они все вместе в жару и страшный зной отправляются на равнину Леты, где нет ни деревьев, ни другой растительности. Уже под вечер они располагаются у реки Амелет, вода которой не может удержаться ни в каком сосуде. В меру все должны были выпить этой воды, но, кто не соблюдал благоразумия, те пили без меры, а кто ее пьет таким образом, тот все забывает. Когда они легли спать, то в самую полночь раздался гром и разразилось землетрясение. Внезапно их понесло оттуда вверх в разные стороны, к местам, где им суждено было родиться, и они рассыпались по небу, как звезды. Эру же не было дозволено испить этой воды. Он не знает, где и каким образом душа его вернулась в тело. Внезапно очнувшись на рассвете, он увидел себя на костре»

ГЛАВА ВТОРАЯ В чем был прав и в чем ошибался Платон

В чем был прав и в чем ошибался Платон

В современной жизни имя Аристотеля обычно встречается в виде прилагательного аристотелевский, или Аристотелев, и в большинстве случаев в выражении «Аристотелева логика». Когда кто-то в чем-то нас убеждает, то на услышанные доводы мы порой — иногда одобрительно, иногда, напротив, презрительно — произносим: «Это Аристотелева логика»[9].

Платона мы вспоминаем в связи с понятиями «любовь» или «идея» и чаще всего, как и в случае с Аристотелем, употребляем его имя в форме прилагательного платоновский, или платонический. Если речь заходит об определенном типе дружбы, мы говорим: «Между ними платоническая любовь». В каких-то ситуациях мы слышим: «Это не более чем платоновская идея, не имеющая ничего общего с реальностью»[10].

Откуда столько пренебрежительного пафоса у людей, отзывающихся о «всего лишь» платоновской идее? Дело в том, что мы просто не готовы воспринять платоновское учение, которое едва ли можно считать слишком доступным для понимания. Более того — если кто-то начинает анализировать тексты Платона, то находит его учение абсолютно чуждым и общепринятому здравому смыслу, и собственному представлению о сути вещей. Но при этом нельзя относить платоновское учение к всецело ошибочным. Из двух его основных положений одно следует признать справедливым, а другое — неверным.

Начнем с того, которое оказалось неверным. По учению Платона, существует не один, а два мира: ощущаемый мир непостоянных материальных вещей, воспринимаемых нами посредством органов чувств, и мир умопостигаемых, или интеллигибельных, предметов, осознаваемых нами с помощью сознания и разума. Для древнегреческого философа оба мира были реальными, то есть их бытие полагалось независимым от нашего восприятия.

Мир чувственных вещей все равно оставался бы на своем месте даже при условии, что на Земле не было бы ни человека, ни любого другого существа, наделенного глазами, ушами и остальными органами чувств. А такие понятия, как истина, добро, справедливость и свобода, наличествовали бы в любом случае — независимо от присутствия или отсутствия человеческого сознания, даже если на Земле не осталось бы ни одного живого существа, способного задумываться о подобных интеллигибельных предметах. Поэтому, согласно Платону, идеи добра или справедливости являются абсолютно подлинными сущностями, то есть вполне реальными.

Однако Платон на этом не останавливается. Он считает царство идей не просто реальным, а даже более подлинным, чем мир физических, проходящих, возникающих и исчезающих, так или иначе меняющихся вещей, воспринимаемых нами при помощи органов чувств. В предметах чувственного мира нет постоянства. С идеями все обстоит иначе: безусловно, мы можем менять свое представление об интеллигибельных вещах, но они тем не менее остаются неизменными. Идеи в отличие от живых организмов не рождаются и не умирают. Не перемещаются в пространстве, как звезды и атомы. В отличие от окружающих нас обычных материальных вещей — не нагреваются и не остывают, не увеличиваются и не уменьшаются. И так до бесконечности.

Таким образом, изменчивый предметный мир представляет собой не более чем тень мира идей — гораздо более подлинного. Переходя от чувственного опыта к интеллектуальной сфере, человек поднимается в высшую реальность, поскольку он обращается от вещей, не имеющих устойчивого бытия, к неизменным и тождественным самим себе (по Платону, «вечным») мыслительным сущностям, то есть идеям.

Тем из нас, кто не может стряхнуть оковы здравого смысла, может показаться, что Платон заходит слишком далеко, когда приписывает реальность миру идей, и еще дальше, когда возносит подлинность этих идеальных сущностей над подлинностью чувственных явлений. Мы отвергаем без всяких колебаний платоновское учение об идеях и заявляем, что выводы философа явно ошибочны. Для нас, практичных и благоразумных, именно идеальный мир есть царство теней, он представляет собой лишь отражение осязаемых, видимых и слышимых предметов — того материального мира, в плену которого мы все пребываем.

На самом деле мы тоже можем переусердствовать, отказывая идеям хоть в какой-то подлинности или признавая их существование исключительно в собственном сознании — и то лишь во время мыслительного процесса. Подобное отношение превращает любую идею в абсолютно субъективное понятие. Ровно такое же субъективное, как ощущение боли, когда вы, скажем, прищемите палец. Вы жалуетесь мне на больной зуб, но то, что вы чувствуете, — ваше субъективное восприятие, и я не могу испытать ту же боль, потому что в данный момент она ваша и только ваша.

Учение Платона отнюдь не ошибочно. Он был прав, рассматривая идеи как умопостигаемые, или интеллигибельные, предметы, осознаваемые человеческим разумом. Он был прав, утверждая, что они принадлежат объективной реальности. Это платоновское положение объясняется самым простым образом: вы и я способны обсуждать одну и ту же идею, потому что она является предметом и ваших, и моих мыслей — точно так же, как мы с вами говорим об одном и том же пальто, пока вы помогаете мне его надевать и спрашиваете, достаточно ли оно теплое. Когда мы вдвоем беседуем об истине или правосудии, то эти идеи предстают перед нашим умственным взором и поселяются в нашем сознании вроде того пальто, которое вы помогли мне надеть.

Вероятно, могут возникнуть некоторые проблемы с толкованием, поскольку у слова идея есть два значения: в первом оно употребляется как нечто абсолютно субъективное, во втором — как что-то довольно объективное.

В первом, широком смысле идея означает неограниченный ряд сущностей, составляющих содержание человеческого сознания, — это наши озарения и впечатления; представляемые нами образы; вызываемые нами воспоминания; понятия и суждения, которые мы используем в процессе мышления.

Когда психологи используют слово идея именно в таком смысле, то все вышеперечисленные понятия безусловно субъективны. Мои озарения и впечатления; образы, являющиеся мне в мечтах; воспоминания, посещающие меня, — все это только мое собственное, но не ваше. Равно как мои соображения и принципы, к которым я так мучительно прихожу при исследовании сложной научной задачи.

Называя идеи «субъективными», мы имеем в виду, что они являются частными, а не общими. Когда я говорю о чем-то своем: собственных впечатлениях, воспоминаниях, соображениях, — я сообщаю, что они принадлежат исключительно мне одному. Ни у вас, ни у кого другого нет к ним доступа, подобно тому как никто не в состоянии разделить чужую зубную боль.

Во втором смысле идея означает объект, который доступен уже не только одному человеку: о нем могут думать, рассуждать и беседовать несколько человек. И хотя в этом значении слово идея не столь общеизвестно, как в первом, его неверно считать сложным или необъяснимым.

Пусть мы по-разному оцениваем решение, вынесенное Верховным судом, но это не мешает нам обсуждать наши взгляды на правосудие и оспаривать друг друга. Если я заинтересован в вашем мнении, то попрошу, чтобы вы изложили свою точку зрения на правосудие, и готов рассказать вам о собственной. В данном случае правосудие выступает как объект мысли, одновременно и вашей, и моей, но не как понятие, живущее в вашем или моем сознании.

Данное положение вовсе не отменяет того, что в вашем и моем сознании существуют понятия, которыми мы оперируем, рассуждая о правосудии. Более того, наши понятия совершенно разные. Однако это не мешает нам думать об одном и том же мысленном объекте, который мы называем «правосудие» или «идея правосудия».

Самое время отметить, что мы можем по-разному воспринимать один и тот же материальный объект. Несмотря на то что для его восприятия я задействую свои органы чувств, а вы свои, сам ощущаемый объект — скажем, пальто, которое вы помогли мне надеть, — остается тем же самым. Точно так же у каждого из нас собственные воспоминания о том футбольном матче, на который мы с вами ходили, но мы оба помним один и тот же гол на последней минуте игры.

Позвольте мне проиллюстрировать эту мысль примером, взятым мною из тех времен, когда я писал книгу об идее свободы. Я хотел рассмотреть по этой теме весь спектр мнений западных мыслителей, поэтому мне пришлось перечитать написанное сотнями авторов. Кстати сказать, некоторые из них пользовались словом свобода, а другие — словом вольность, но было совершенно понятно, что это всего лишь разные два слова, взятые для одного и того же мысленного объекта.

Однако не всегда было очевидно, что авторы, пишущие об одном и том же предмете, но использующие или лексему свобода, или слово вольность, говорят об одном и том же объекте. Некоторые, например, рассматривали свободу с точки зрения возможности действовать так, как хочется человеку. Это та свобода, которой обычно лишен человек, заключенный в тюрьму или закованный в цепи, то есть воля. Некоторых заботила свобода волеизъявления, то есть выбора, которую отрицают те, кто называет себя детерминистами.

Сама идея свободы, или, говоря иначе, свобода как объект мышления, включает в себя оба этих понятия. Многие авторы, пишущие «о свободе», как правило, останавливаются только на одном ее аспекте. Но все авторы, рассматривающие один аспект свободы, подразумевают один и тот же объект. Если это было бы не так, то любой разговор о сходстве и различии взглядов оказался бы бессмысленным.

Например, размышляя о свободе как возможности человека делать то, что он хочет, одни авторы считают отсутствие физических ограничений достаточным условием воли. Другие возражают: недостаток средств к существованию тоже ограничивает индивида. Так человек, не имеющий высокого достатка, не может себе позволить пообедать в ресторане отеля «Ритц»[11], даже если он очень этого хочет.

Не было бы никакого противоречия, если бы и те и другие авторы не размышляли об одном и том же объекте — аспекте свободы, который подразумевает возможность человека делать то, что он хочет и что ему нравится.

Подводя итог, хочется посоветовать читателям помнить, что в этой книге шесть великих идей не рассматриваются с точки зрения психологии. В ней не рассказывается о том, что происходит в уме человека, когда он обдумывает ту или иную идею, и какими понятиями он при этом пользуется. Я описываю только объекты, составляющие предмет мысли, — то, что люди обсуждают, о чем размышляют и спорят на протяжении столетий.

Тому большинству, которое неизлечимо привязано к слову идея в его субъективном смысле, я посоветую заменить его выражением мысленный объект. Лично я предпочитаю сохранить слово идея и прошу читателей не забывать о том, что когда я пользуюсь им в своей книге, то всегда подразумеваю шесть вечных мысленных объектов, а не субъективные понятия и суждения.

Получается, что Платон был прав. Идеи как объекты мысли действительно существуют. Идея правды и понятие правосудия не исчезнут, когда я прекращу о них думать, потому что другие люди продолжают размышлять о них. Тем не менее, в отличие от стула, на котором я сижу, или книги, которую держу в руках — то есть материальных предметов, не перестающих существовать в качестве ощущаемых объектов, когда их никто не воспринимает, — объекты мысли перестают существовать в качестве познаваемых вещей, когда о них никто не думает.

Звезды и атомы остались бы во вселенной даже в том случае, если бы ее перестали населять живые существа, способные эти объекты воспринимать. Но не было бы никаких идей как умопостигаемых предметов без человека, способного вмещать их в свое сознание. Идеи существуют объективно, но они не обладают той же реальностью, как материальные вещи. В этом Платон ошибался.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector