0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Пасха в 1917 году

Пасха 1917 года в Царском Селе

Весна 1917 года — особое время в жизни нашей страны. Сбылась мечта: «Долой самодержавие!». Творческая и мыслящая Россия переживала эйфорию. Мало кто вместе с нею испытывал также и тревогу — как, например, художник Александр Бенуа, оставивший подробные дневники. Он был несомненным сторонником революции, но писал уже 3 марта (старого стиля, т.е. на следующий день после отречения Государя): «У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой. … Происходит, шутка сказать, экзамен русскому народу!» Гораздо характернее было то, что выразила Зинаида Гиппиус в стихотворении «Юный март», написанном в то время и не раз той весной опубликованном. Приведем две строки из него — о красном флаге: «Цвети меж домами веселыми / Наш гордый, наш мартовский мак!» Нетрудно представить, как рад был революции Федор Шаляпин, если весной 1916 года он, со всею мощью своего дарования, спел «Марсельезу» на русско-французском банкете, в присутствии членов правительства и Государственной Думы. Теперь он пел и в театре, и на заводах, и в Бутырской тюрьме.

Временами беспечная радость свободы соединялась с пасхальной радостью. Это нашло свое отражение в пасхальных открытках, выпущенных в марте 1917 года, к примеру: солдат и рабочий жмут руки друг другу над большим пасхальным яйцом, при этом в лучах встающего солнца написано мелким шрифтом: «Христос воскресе», а на красном яйце покрупнее: «Да здравствует республика!» Так красный цвет революции воспринимался как цвет пасхальный. Для нас это дико, но ведь все еще было впереди…

Светлый Праздник приходился тогда на 2 апреля по старому стилю. В первый день Пасхи (по датировке поэта) Марина Цветаева написала стихотворение «Царю — на Пасху». В этом стихотворении открытые царские врата она прямо соединяет с обретенной свободой и чуть ли не ехидно бросает: «Христос Воскресе, / Вчерашний царь!» Произнеся суровое: «Ваши судьи — / Гроза и вал! / Царь! Не люди — / Вас Бог взыскал», поэт примирительно пишет: «Но нынче Пасха / По всей стране, / Спокойно спите / В своем Селе, / Не видьте красных / Знамен во сне». В зрелом возрасте (весной 1917 года ей было неполных 25 лет) Марина Ивановна придет к совершенно иным воззрениям, а сейчас, как бы спохватившись, «на третий день Пасхи» — как она, опять же, сама датировала — выдохнет знаменитое «За Отрока, за Голубя, за Сына», где пророчески вспомнит убиенного царевича Димитрия.

Цветаева, однако, была исключением. О царской семье не думали. «Полковника Романова» с женой и детьми все оставили: из родственников почти никто не писал им (впрочем, общение с матерью было прямо запрещено Государю), отдельные случаи верности и преданности, порою столь трогательные, стали впоследствии так заметны как раз из-за того, что были редки. Но ни Государь, ни Государыня никого не осуждали и лишь переживали за тех, кто терпел из-за них неприятности.

Жизнь царственных узников в родном дворце назвать спокойной нельзя было. Солдаты охраны, хоть и не все, зачастую вели себя крайне неуважительно, а иногда и просто грубо и скверно, вплоть до непристойностей. Керенский приехал на двенадцатый день по возвращении арестованного в Могилеве царя и насильно разлучил Государыню с верными подругами: Вырубовой и Ден. Затем, спустя пять дней, приехал снова и заявил, что принужден разлучить Государя с Государыней: они видеться будут лишь за столом и при условии, что разговаривать будут только по-русски и не касаясь прошлого. Это было в Страстной Понедельник. На Страстной Четверг революционные активисты города Царское Село устроили похороны «жертв революции», в подражание Петрограду, где такое же (массовое, вошедшее в историю) мероприятие прошло за неделю до того. «Жертвы революции» вовсе не являлись «защитниками свободы», это было несколько погибших во время февральских беспорядков в Царском Селе, в частности, при разгроме винных лавок. Хоронили их, с очевидными издевкой и вызовом, прямо напротив круглого зала Александровского дворца, с речами и бесконечными маршем Шопена и «Марсельезой». Вдруг налетевший шквал непогоды — в ответ на молитвы узников, как им верилось — разогнал нечестивое сборище.

Зная о том, что похороны будут устроены возле дворца в Великий Четверг, семья решила исповедоваться в Великую Пятницу, с тем, чтоб причаститься в Субботу.
Исповедовал и совершал богослужения протоиерей Афанасий Беляев, бывший в то время настоятелем Федоровского собора в Царском Селе. Ни собор, ни дорогую августейшим сестрам милосердия Знаменскую церковь царской семье посещать не разрешалось. Богослужения совершались в домовой церкви Александровского дворца, оборудованной в одном из залов, где просто был поставлен походный иконостас 1812 года (он и сейчас хранится в Эрмитаже). Приглашенный на Великие дни во дворец, священник и сам оказался в заточении и (после Пасхи) принужден был настойчиво напоминать о себе, чтобы вернуться к своим основным обязанностям. Дневники отца Афанасия, относящиеся ко времени его пребывания в Александровском дворце, опубликованы в журнале «Исторический архив» (1993, №1). Подробные выдержки из этого бесценного документа приведены и в первом томе двухтомного издания «Дневников Николая II и императрицы Александры Федоровны 1917–1918» (М., «Вагриус», 2008 г.).

«В 2 часа, — пишет отец Афанасий о Великой Пятнице, — началась вечерня и вынос плащаницы на средину храма. Место для плащаницы убрали коврами, принесли целые кусты белой и красной сирени, множество роз и сделали чудную изящную куртину из живых цветов. …Их Величества, две княжны (Татьяна и Анастасия — А.М.) и свита явились в глубоком трауре — все в черных платьях. Вечерня прошла чинно и довольно торжественно». Отец Афанасий сказал слово на вынос плащаницы, в котором особое внимание уделил состоянию Богооставленности Спасителя на Кресте: «Ужасное состояние… Чувствовать, видеть Себя в невыносимую минуту скорби оставленным от Бога. … Любовь Божественная все это сделала для того, чтобы всех страждущих, гонимых…привлечь к себе. О, Господи, Спаситель мой! Какое утешение вливаешь Ты в пораженное сердце мое…. Я чувствую глубоко, что при всех скорбях своих я не один. Ты, Господи, со мною». Многие плакали. Государь, после исповеди, сказал священнику, что это слово произвело на него глубокое впечатление. Вечером батюшка был приведен в детские комнаты для исповеди больных. Он записал: «Какие удивительные по-христиански убранные комнаты. У каждой княжны в углу комнаты устроен настоящий иконостас, наполненный множеством икон разных размеров с изображениями особенно чтимых святых угодников. … Для выслушания молитв перед исповедью все четверо детей были в одной комнате, где лежала на кровати больная Ольга Николаевна. Алексей Николаевич сидел в креслах, одетый в голубой халатик, обшитый по краям узорчатою тесьмою. Мария Николаевна полулежала в большом кресле, которое было устроено на колесах, и Анастасия Николаевна легко их передвигала. … Как шла исповедь — говорить не буду. Впечатление получилось такое: дай, Господи, чтоб и все дети нравственно были так высоки, как дети бывшего царя».

Приближенные исповедовались также в Великую Пятницу. Первой выпало идти на исповедь фрейлине Государыни, баронессе Буксгевден. К ее удивлению, за ней в часовню последовал и солдат охраны. Ей пришло в голову, что он хочет прослушать исповедь царской четы, а начать решил с нее. Вежливые просьбы удалиться на солдата не действовали. Баронесса потребовала позвать офицера охраны. Громко ругаясь, солдат сходил за офицером, который решил вопрос в пользу фрейлины. Этот случай вполне характерен для той атмосферы, в которой жили тогда царственные узники. Впрочем, рассказывая о шествии по дворцу во время погребении Плащаницы, София Буксгевден пишет: «Солдаты, дежурившие в этот день во дворце, были настроены не слишком воинственно. Некоторые из них стояли в пустых залах, наблюдая за процессией в полном молчании — без каких-либо комментариев или насмешек».

Царская чета и Татьяна Николаевна исповедовались уже после погребения Плащаницы в молельне, примыкавшей к спальне Их Величеств. Отец Афанасий пишет: «Комната-молельня очень маленькая и сверху донизу увешана и уставлена иконами, перед иконами горят лампады. В углу, в углублении, стоит особенный иконостас с точеными колонками и местами для известных икон, перед ним поставлен складной налой, на котором положено и старинное напрестольное Евангелие и крест, и много богослужебных книг. Принесенные мною крест и Евангелие я не знал, куда положить, и положил тут же на лежащие книги. После прочтения молитв Государь с супругою ушли, осталась и исповедовалась Татьяна Николаевна. За нею пришла Государыня взволнованная, видимо, усердно молившаяся и решившаяся по православному чину, с полным сознанием величия таинства, исповедать перед Св. Крестом и Евангелием болезни сердца своего. За нею приступил к исповеди и Государь. Исповедь всех троих шла час двадцать минут».

Отец Афанасий был тронут до глубины души тем, что «удостоился, по милости Божией, стать посредником между Царем Небесным и земным». Он пишет о Государе: «…И вот ныне, смиренный раб Божий Николай, как кроткий агнец, доброжелательный ко всем врагам своим, не помнящий обид, молящийся усердно о благоденствии России, верующий глубоко в ее славное будущее, коленопреклоненно, взирая на Крест и Евангелие, в присутствии моего недостоинства, высказывает Небесному Отцу сокровенные тайны своей многострадальной жизни…» Примечательно, что желая преподать отверженному царю слово утешения и успокоения, отец Афанасий с сокрушением заговорил о… конституции! Мол, надо было дать ее своевременно и тем «исполнить желание народа». Мы можем представить, таким образом, как сильно мечта о новом укладе жизни проникла тогда в сердца соотечественников. Потом был и общий разговор священника с царской четой. Он был родственником духовника царской семьи, отца Александра Васильева, тяжело заболевшего в те дни, и супруги расспрашивали о нем, просили передать ему привет; Государь сказал: «Мы все его так горячо полюбили». Беседовали также и о семейной жизни. Здесь нужно заметить, что на Пасху было сделано послабление, и Государю разрешили быть вместе с супругой.

В Субботу вся семья причастилась. Первым к Чаше подошел Государь. Давая ему Святые Дары, отец Афанасий громко и внятно сказал: «Честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога нашего Иисуса Христа причащается раб Божий благоверный Николай Александрович во оставление грехов своих и в жизнь вечную». Так же было сказано и Александре Федоровне. Татьяна и Анастасия причастились в церкви, а остальных детей батюшка причастил в их комнатах, пройдя туда, не разоблачаясь, после литургии, со Святою Чашей.

«Ровно в половине двенадцатого часа, — рассказывает отец Афанасий, — пришел Государь с супругою и две княжны и вся свита. Я поторопился начать утреню, открыл Царские врата и пошел раздавать свечи. Беря свечу, Государь спросил, не рано ли начинать службу, еще нет 12 часов. Тогда я ушел в алтарь и начал совершать проскомидию, а без 10 минут 12 сделал возглас: «Благословен бог наш», певчие запели «Аминь» и «Воскресение Твое Христе Спасе». Начался крестный ход: впереди фонарь, за ним запрестольный крест, хоругви, икона воскресения Христова, певчие в своих малиновых одеждах, причт в светлых пасхальных ризах, царская семья, свита и все служащие. Выйдя из церковного зала, обошли кругом зала круглого и вернулись к запетым дверям церковным, где и остановились. Началась христовская пасхальная утреня».

Жильяр пишет так: «Служба продолжается до двух часов, после чего все идут в библиотеку для обычных поздравлений. Государь, по русскому обычаю, христосуется со всеми присутствующими мужчинами, включая коменданта дворца и караульного офицера, который остался при нем. Оба не могут скрыть волнения, которое вызвало в них это непосредственное движение Государя. / Потом все садятся за круглый стол для пасхального разговенья. Их Величества сидят друг против друга… После сравнительного оживления, которое начало быстро падать, разговоры замирают». Баронесса София Буксгевден вспоминала: «В церкви Их Величествам пришлось стоять на некотором удалении друг от друга, а за ужином присутствовали комендант и офицеры охраны. Ужин прошел в атмосфере полной подавленности». Пасхальная трапеза продолжалась не более получаса.

В Светлое Воскресенье Государь записал в дневнике: «День стоял лучезарный, настоящий праздничный».

Пасха в эпоху катастрофы: как революционеры хотели заменить Воскресение Христово на первомай

Гражданская война, голод, начало преследования Церкви… Кто и как праздновал Пасху в одну из самых страшных эпох в истории нашей страны? Кто и зачем пытался сделать так, чтобы народ навсегда забыл о Воскресении?

Красный значит революционный

О том, как праздновалась Пасха в России в дореволюционные времена, можно судить хотя бы по классическому описанию Ивана Шмелева в знаменитом романе «Лето Господне». В полночь начинался праздничный перезвон на колокольне Ивана Великого, к нему подключались колокола храма Христа Спасителя, а затем «малиновый звон» разливался по всей Москве. По всей Москве звонили колокола – это была такая красота, которую сегодня даже не знаешь с чем сравнить!

Несколько дней продолжались широкие торжества с участием царской четы и других высокопоставленных чиновников. Все это делало праздник поистине всенародным.

Февральская революция 1917 года пришлась на Крестопоклонную неделю Великого поста. В эти дни в храмах пели тропарь: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство». Но, как только свершилась революция, Синод заменил эти слова на новые: «…Победы благоверному Временному правительству на сопротивныя даруя». Иногда это сокращалось до «благовременного правительства», что звучало довольно двусмысленно, но в атмосфере тогдашней эйфории это мало кто замечал.

Пасха в 1917 году выпала на 2 апреля по старому стилю (15 апреля по новому). Временное правительство всячески старалось отождествить революцию с пасхальным красным цветом – торжественным, праздничным. Не пройдет и года, и большевики станут противопоставлять революцию и Пасху, а вот Временное правительство пыталось воспользоваться Пасхальным торжеством, вписаться в него, сделать его «своим».

Читать еще:  Краткое сообщение о пасхе

Этот же мотив нередко звучал и в проповедях. Священнослужители – например, архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский), архиепископ Пермский Андроник (Никольский), епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) – критиковали не столько царский режим, сколько Синодальный период, когда Церковь оказалась встроена в систему институтов государственной власти. А особенно часто и недобрым словом поминали Григория Распутина. Этот, как тогда говорили, «лжестарец» был в общественном сознании фигурой более страшной, чем любые царские министры, он серьезно дискредитировал церковный авторитет. И в риторике некоторых проповедников Пасхальные торжества 1917 года иногда совмещались с освобождением от Распутина, с момента убийства которого не прошло еще и полугода.

Через год-два все уже было иначе.

«Эксплуататорский праздник»

В один из послепасхальных дней 1918 года, 22 мая, в Москве произошло чудо – в день памяти Николая Мирликийского на Никольской башне Кремля открылся его надвратный образ. После событий октября 1917 года, когда в Москве шли уличные бои и красная гвардия стреляла шрапнелью по Никольским воротам, эту икону называли еще «Никола расстрелянный». Она была сильно повреждена, и ее завесили красной материей – словно и нет ее. А в день памяти Николая Чудотворца материя разорвалась и лик святителя Николая приоткрылся – это событие описали многие свидетели и официально зафиксировала Патриаршая канцелярия. Многие восприняли это как Пасхальное чудо, стихийно организовался большой крестный ход от Никольской улицы до Красной площади. Новая большевистская власть ничего не смогла с этим поделать.

А вообще, и в 1918-м, и в 1919-м и даже в 1920 году перед советской властью стояло такое множество проблем, связанных с Гражданской войной, с голодом, с разрухой, что до запрета празднования Пасхи просто не доходили руки. Да и цели такой – запретить – не ставилось. Старались не «запрещать Пасху», а разъяснять «темным», как считалось, крестьянам и рабочим «подлинный», «эксплуататорский» смысл этого праздника.

Главным идеологом борьбы с религией был сам Ленин. И ставку он делал именно на агитационно-пропагандистскую работу. Если религию просто запретить, то это, наоборот, привлечет к ней интерес, считал он, тем более что русский человек традиционно склонен сочувствовать тем, кого притесняют. Поэтому Ленин призывал не давить на верующих и не создавать церковникам ореол гонимых, а показывать, что Церковь не заслуживает жалости, что вся религиозная деятельность – не что иное, как одурманивание народа. Надо сделать все для того, чтобы люди сами перестали ходить в храм, считал Ленин.

Наиболее деятельными его помощниками по части агитационной работы были нарком просвещения Анатолий Луначарский, председатель ВЦИК Михаил Калинин, председатель Главполитпросвета Надежда Крупская.

Очень показательны советские плакаты времен Гражданской войны. Там всюду изображены (в разных сочетаниях) четыре главных классовых врага трудящегося народа: капиталист, царский генерал, помещик (как вариант – кулак) и непременно – поп.

Пасхальная страда агитатора

Партийные печатные органы того времени – газеты «Правда», «Известия» –внушали читателям, что Церковь – это крупный собственник, изымающий у населения доходы под видом платы за участие в таинствах, за требы. Писали, что Церковь пользуется невежеством простых людей, а на самом деле ничем не отличается от прочих эксплуататоров трудящихся.

Но газеты были рабочим инструментом прежде всего для самих агитаторов и пропагандистов: ведь огромная часть населения Советской России была попросту неграмотной (по данным переписи 1920 года, которая проводилась лишь в отдельных частых страны, читать не умели 44,1% опрошенных). Агитаторы изучали пропагандистские материалы, потом ехали по деревням и устраивали там собрания и митинги, а после отчитывались перед местными партийными ячейками о том, сколько мест они объехали и сколько было народу. Чем ближе была Пасха, тем активнее работали пропагандисты.

В партийных сводках за апрель 1919 года (а Пасха в тот год была 21 апреля) – сотни сообщений об отправке в разные села и города агитаторов и пропагандистов. Они направлялись туда с поручением разъяснять людям «ошибочность» праздника Пасхи, показывать разные научные опыты, химические эксперименты и т. п., чтобы народ отказывался от «дремучих» верований в Воскресение Христово и усваивал новые, советские традиции.

Время от времени о Пасхе вспоминали даже красноармейцы – случалось, что на Страстной или Пасхальной седмице кто-то из них заходил в храм поставить свечку. О таких случаях предписывалось немедленно доносить комиссарам, которые следили за морально-нравственным обликом солдат. Какая Пасха, когда красные командиры запрещали бойцам даже носить нательные кресты! Известны случаи, когда красноармеец попадал в плен – например, к Врангелю, и тот предписывал выдать ему нательный крест!

Это был разительный контраст с традициями царской армии, где на Пасху все солдаты и офицеры христосовались друг с другом, получали куличи и яйца, а некоторые воинские части объезжал и лично поздравлял сам император.

Первомай вместо Пасхи

В 1919 году сразу за Пасхой следовал Первомай – международный день трудящихся, праздник, который российские революционеры переняли в свое время от социал-демократических движений США. Его-то и попытались большевики предложить народу в качестве альтернативы Пасхи.

Любопытно, что еще в начале 1900-х годов, когда лидеры революционных движений собирали рабочих на нелегальные тогда «маëвки», они часто маскировали их под Пасхальные гуляния. Тем более, что происходили они, как правило, в один из послепасхальных воскресных дней.

1 мая 1919. Москва

Официально Первомай впервые отпраздновали в мае 1917 года, еще при Временном правительстве. Это был единственный раз, когда два праздника – Пасху и Первомай – попытались отождествить. У большевиков стратегия была уже иной – переключать внимание людей с Пасхи на Первомай.

Такая политика принесла свои плоды, хотя и не сразу.

В 1918-1919 годах количество прихожан в храмах даже увеличилось! Многие из тех, кто давно не захаживал в церковь, теперь стали ходить. Жизнь становилась все более тяжелой и опасной: к голоду, репрессиям, катастрофам на железных дорогах добавилась еще братоубийственная гражданская война – и люди пошли в храмы, следуя естественному душевному порыву.

Но атеистическая пропаганда влияла на молодежь, еще не очень устойчивую в своих представлениях и взглядах. Значительная часть молодежи держалась левых настроений и легко верила, что все происходящее в храмах – это ложь и обман. На них-то в основном и была рассчитана агитация.

Пасха без колокольного звона

Совсем без запретов, впрочем, дело не обошлось. Со временем власти стали ограничивать и даже запрещать колокольный звон, крестные ходы и другие формы Пасхальных торжеств.

В 1918 году был запрещен набатный звон под предлогом того, что с его помощью священники могут подавать сигналы белогвардейцам или созывать народ на восстания против советской власти. В это время власти уже в массовом порядке закрывали храмы, территории и здания которых были объявлены собственностью местных советов. Нарастали репрессии в отношении священников. В этих условиях они уже и сами опасались привлекать внимание к храму колокольным звоном или крестными ходами. Даже обращаться к прихожанам с проповедью становилось все более рискованным делом…

С 1918-1919 годов массовый характер приобрела кампания по вскрытию мощей. Пик ее пришелся как раз на весну 1919 года и оказался «приурочен» к Пасхе. Власть старалась принизить значение «праздника праздников», показать бессмысленность веры в воскресение мертвых.

Однако плоды этой политики оказались противоречивыми. Например, из отчета о вскрытии мощей преподобного Александра Свирского видно, что люди, присутствовавшие во время вскрытия, в массовом порядке подходили и прикладывались к мощам – эффект получился прямо противоположный задуманному! Нечто подобное произошло и при вскрытии мощей преподобного Сергия Радонежского в Троице-Сергиевой Лавре.

И все же со временем Пасхальные торжества становились все более и более «камерными». Постепенно Пасха превращалась в событие внутренней жизни конкретного прихода, изолированное от внешнего мира. А это вполне соответствовало стремлению властей к тому, чтобы церковная жизнь была отделена от жизни общества и страны. Мало-помалу большинство стало считать, что Пасха – это праздник из прошлого. А молодежь все чаще предпочитала Первомай – тем более, что к нему не нужно было как-то специально готовиться, поститься и ходить на исповедь.

«Христос Воскрес – и Россия воскреснет»

Совершенно противоположная ситуация складывалась на тех территориях, которые контролировались белым движением, – в некоторых южных губерниях, в Сибири, на Дальнем Востоке. Там Пасха воспринималась не просто как «праздников праздник», а как знак скорого возрождения России. Торжество наполнялось новым смыслом: «Христос Воскрес – и Россия воскреснет!» С такими заголовками выходили газеты, издававшиеся на этих территориях. Они сообщали, как на фронт бойцам доставляют пасхальные подарки, как перечисляют пожертвования для победы белых армий. Белые власти поощряли широкие крестные ходы, по масштабам зачастую превосходившие те, что совершались до революции. Люди, сохранившие верность православию, воспринимали каждую Пасху как залог того, что Россия должна возродиться. Один из таких многотысячных крестных ходов прошел в Омске, который в 1919 году стал «белой столицей». В нем принимало участие не только все духовенство омских храмов, но и министры колчаковского правительства и сам адмирал Колчак.

Конечно, и белое движение было разнородным. Митрополит Вениамин (Федченков) описывал неприглядные стороны жизни белого казачества – пьянство, разгул. Но те же самые казаки устраивали крестные ходы, освящали оружие, заложили храм в Новочеркасске. В разных ситуациях одни и те же люди часто вели себя абсолютно по-разному. Они поступали по пословице «Что имеем, не храним, а потерявши, плачем».

Митрополит Вениамин (Федченков)

В «Хождениях по мукам» Алексея Толстого есть характерный эпизод: войска Деникина возвращаются на Дон после второго кубанского похода, застают Пасху – и что же? Весь штаб, все генералы и офицеры без исключения собираются в храме и участвуют в пасхальном богослужении.

С особым чувством праздновали Пасху и в эмиграции. Даже эсеры и меньшевики, люди крайне левых взглядов, оказавшись на чужой земле, начинали воспринимать Пасху как свой праздник. Вспомним судьбы матери Марии (Скобцовой) или Ильи Фундаминского, бывших эсеров, ставших в эмиграции активными деятелями Православной Церкви, участвовавших в движении Сопротивления и причисленных некоторыми Церквами к лику святых.

Особым смыслом наполнялись и дни памяти святых – таких, например, как Сергий Радонежский или Александр Невский, храмы в честь которых были в Париже. Выходцы из белогвардейских частей привычно праздновали дни святых покровителей их полков – Георгия Победоносца, Николая Чудотворца.

А Пасха была праздником всеобщим, она объединяла всю эмиграцию, всех русских людей и воссоединяла их с родиной, на которую они рассчитывали вернуться. Они заказывали в типографиях в огромном количестве специальные пасхальные открытки с российскими пейзажами, видами московского Кремля, изображениями православных храмов, памятника Минину и Пожарскому… Обложки апрельских номеров военного журнала «Часовой», который с 1929 года издавался в Париже, а затем в Брюсселе, традиционно несли образы «воскресающей России».

Впоследствии Запад принял еще несколько волн русской эмиграции. Но именно для эмигрантов, покинувших Россию в первые годы советской власти и заставших еще дореволюционную жизнь, Пасха стала символом грядущего и, увы, нескорого возрождения их родины.

Пасха 100 лет назад. Как встречали Христово Воскресение в России и Ставрополе в 1917 году

Как встречали страна, ставропольцы Христово Воскресение в том далеком революционном 1917 году? Светлый праздник пришелся тогда на 2 апреля (по старому стилю).

Пасхальная открытка 1917 года

Пасхальная открытка 1917 года

Пасхальная открытка цесаревича Алексея другу Николаю Деревенко

Пасхальная открытка времен Первой мировой войны

Пасхальная открытка времен Первой мировой войны

Казанский кафедральный собор г. Ставрополя

Весна 1917 года – особое время в жизни страны. Сбылась мечта: « Долой самодержавие!». 2 марта император Николай II подписал Манифест, в котором отрекся от власти. Творческая и мыслящая Россия переживала эйфорию. Эти настроения поэтесса Зинаида Гиппиус выразила в стихотворении « Юный март», не раз той весной опубликованном. Вот ее строки о красном флаге:

Цвети меж домами веселыми,

Наш гордый, наш мартовский мак!

Со всей мощью своего дарования пел « Марсельезу» в те дни Федор Шаляпин не только в театре, но и на заводах, и даже в Бутырской тюрьме.

Февральская революция 1917 года происходила в дни Великого поста. У опьяненных радостью участников и очевидцев она нередко вызывала ассоциацию с Пасхой. Это зафиксировано в дневниках, воспоминаниях того времени, впоследствии нашло отражение в литературе. Современники сравнивали революцию с « возрождением», « воскресением» России, писали о празднике « великого двойного Воскресения». Часто и ритуалы Пасхи использовались для выражения отношения к происходящему. Даже поздравления с праздником носили в тот год политический характер. Беспечная радость свободы, соединенная с пасхальной радостью, нашла свое отражение даже в поздравительных открытках, выпущенных в марте 1917 года. К примеру: солдат и рабочий жмут друг другу руки над большим пасхальным яйцом, при этом в лучах восходящего солнца написано мелким шрифтом « Христос воскресе!», а на красном яйце покрупнее: « Да здравствует Республика!». Или еще: на красном яйце начертаны слова « Свобода России», о которой кричит петух, гордо стоящий сверху, а в правом углу скромно: « Христос воскресе». Вот такой невероятный симбиоз. Красный цвет революции воспринимался как цвет пасхальный. Так, в дни Февральской революции символы православной Пасхи « революционизировались» и выражение « красная Пасха» приобрело новый смысл. Пройдет всего несколько лет, и к середине 1920-х годов со словосочетанием « красная Пасха» станут ассоциироваться антипасхальные сборники и издевательские инсценировки « комсомольские пасхи».

Читать еще:  Католическая пасха дата в этом году

А пока Пасха 1917 года. Марина Цветаева написала стихотворение « Царю – на Пасху». Арестованный Временным правительством император находился тогда вместе с родными в Царском Селе. О царской семье мало кто вспоминал, она будто и вовсе перестала существовать после переезда в Александровский дворец. Марина Цветаева относилась к той части интеллигенции, которая не приветствовала отречение царя, оно не было ею понято и принято. Поэт с упреком бросает:

Вас Бог взыскал.

Не видьте красных

В более зрелом возрасте Марина Ивановна придет к иным воззрениям. А сейчас, как бы спохватившись, на третий день Пасхи выдохнет знаменитое « За Отрока – за Голубя – за Сына…», где пророчески вспомнит убиенного царевича Димитрия, выразив надежду на то, что « крестьянская Россия» не станет наказывать сына за грехи отца.

Кстати, сохранилась пасхальная открытка цесаревича Алексея, подаренная лучшему другу Николаю Деревенко. На ней детский мотив: из открывшегося яйца выскочили милые зайчата. Надпись гласит: « 2 апреля 1917. Воистину Воскресе! Твой Алексей». Николай был сыном лечащего врача наследника – лейб-хирурга В.Н. Деревенко. Хотя Коля был на два года младше и далеко не царских кровей, это не мешало тесной дружбе между мальчиками.

В провинциальный Ставрополь известие о падении монархии пришло 3 марта. Жители же города узнали о судьбоносном событии только 5 марта из прессы. Газета « Северокавказский край» поместила на своих полосах Манифест об отречении Николая II от престола, обращение Временного комитета Государственной Думы к населению и армии, информацию об аресте старого Министерства, телеграммы председателя Госдумы М.В. Родзянко. В обращении « К гражданам Ставрополя» писалось: « Обстоятельства чрезвычайной важности, изложенные в телеграммах, побуждают учредить в городе Особый общественно-народный орган. Задачи этого органа: охрана общественной безопасности граждан, содействие обороне страны и поддержание спокойствия и жизнеспособности тыла…». Интересно, что в колонке « Местная жизнь» сообщалось: « Обнаружилось, что в этот исторический момент наша почтовая контора держала у себя телеграммы петроградского агентства, не сдавая редакции с 1 марта». Налицо растерянность местного руководства. Последний ставропольский губернатор князь С.Д. Оболенский созванивался с центром, не решаясь дать добро на публикацию сведений о событии, поразившем всех как гром среди ясного неба.

6 марта в Ставрополе на собрании в зале городской Думы был избран Комитет общественной безопасности (КОБ). Он образовался из представителей Городской Думы, земства, Союза земств и городов и еще 24 организаций и учреждений. При наличии разного рода разногласий КОБ имел одну общую задачу – поддержку Временного правительства. Как в Петрограде революция выдвинула две борющиеся силы – Советы и Временное правительство, так и в Ставрополе почти одновременно с Комитетом общественной безопасности был организован Совет рабочих и солдатских депутатов.

10 марта социал-демократами (меньшевиками) и социал-революционерами (эсерами) был устроен митинг, на нем присутствовали 500 человек. Митингующие послали телеграмму М.В. Родзянко, в котором видели « видного организатора переворота, открывавшего рабочему классу широкую возможность осуществления своих конечных задач».

Как и повсюду в стране, жители Ставропольской губернии встретили революционные события по-разному. Одни ликовали, поздравляя друг друга с революцией, свободой. Другие, соглашаясь с необходимостью преобразований, отрицательно отнеслись к отречению императора, предвидя начало большой и страшной смуты. Ведь уже весной на солдатских митингах раздавались лозунги « Долой войну капиталистическую, да здравствует война гражданская!».

К празднику Христова Воскресения революционные страсти, будто перед грозой, поулеглись. Губернатор С.Д. Оболенский сдал управление прибывшему из Петрограда губернскому комиссару Временного правительства Д.Д. Старлычанову. Новый глава губернии в газетах, листовках, расклеенных по городу Ставрополю, призывал соблюдать законы, пока им на смену не пришли новые.

В отличие от Петрограда, где по приказу № 1 Совета рабочих и солдатских депутатов вводилось равенство чинов и отменялось титулование офицеров, несмотря на революционные настроения местного гарнизона Ставрополя, в армии продолжали отдавать честь. Все ведомства в городе работали, заседала городская Дума.

Тем временем продолжалась уже не популярная Первая мировая война, и Ставрополь, как и весь Северный Кавказ, был наводнен ранеными. В пасхальные дни с концертами в госпиталях перед ранеными выступали учащиеся ставропольских гимназий. Не бездействовали общественные организации. В частности, Ставропольский дамский комитет при Красном Кресте продолжал заниматься сбором пожертвований, проведением благотворительных вечеров, пополнением библиотек для раненых воинов. Как и прежде, к Пасхе 1917 года на передовые позиции для солдат-ставропольцев были отправлены подарки с предметами первой необходимости (бумага, карандаши, спички, табак). В ходу были пасхальные открытки с военной символикой.

Ставропольский обыватель, наверное, вспоминал в эти дни былое изобилие напитков и деликатесов, которые рекламировались в местных газетах. О днях Пасхи ностальгически писал в своем рассказе « Китеж» ставропольский писатель И.Д. Сургучёв (февральские события 1917 года Илья Дмитриевич встретил в Ставрополе): « …С искушением поглядывают все на роскоши пасхального стола: эффектные куличи выпечены из нольной муки и распространяют запах ванили и кардамона… На большом подносе установлена батарея: водка с еще не нарушенной белой головкой; удельное вино № 21 и № 26; коньяк Шустова « Золотой колокол»; цинандали князя Андронникова; рислинг Токмакова и Молоткова; вишневка Штритера и рижский бальзам; фруктовые воды Ланина и местное пиво Салиса и Антона Груби. пустяки, конечно, но все это сидит в памяти, в каком-то левом углу черепа, и записано, как на граммофонной пластинке…». Рассчитывать на такое разнообразие, конечно, не приходилось, но разговляться ставропольцам еще было чем (прилавки магазинов стали пустеть к лету).

В праздник Христова Воскресения 1917 года звонили несравненные колокола ставропольских церквей. Слушая этот перезвон колоколов, возвещающий Воскресение сына Божиего, веря и надеясь, ставропольцы не ведали, какие трагические события их ждут впереди.

Правкруг.рф

Пасха Господня 1917-й – 2017-й.

  • размер шрифта уменьшить размер шрифта увеличить размер шрифта
  • Печать
  • Эл. почта
  • Добавить комментарий

Сто лет назад Пасха пришлась на 2/15 апреля, погода тогда весь день стояла «лучезарная», — по слову «бывшего царя» Николая Александровича, содержавшегося под арестом в Царском селе. Император всегда был сдержан, и в своём дневнике всю жизнь немногословен. И в те мучительные от неопределённости дни, когда ему запрещали видеться с женой и детьми — разрешали только за обедом и ужином, и то в присутствии охраны — он не доверял дневнику голоса своего сердца. Дежурившие всюду солдаты чуть не в лицо ему плевали, один из них руку поднял на поверженного самодержца. Хамили, издевались. А он христосовался с ними после ночной службы, чем ввёл их, не посмевших от него отвернуться, в замешательство. У нескольких из охраны слёзы стояли в глазах.

Плакат 1916 года.

Царь записывал в своём дневнике: солнечно и тепло… Или: ветер и холодно…

Впрочем, такие погодные заметки, кому бы ни принадлежали, тоже о многом говорят. Ну о том, по крайней мере, что мы, люди, ещё живём пока, чувствуем атмосферу. Или атмосфера отражает наше состояние: многократно использованный художественный приём, особенно в эстетике романтизма.

Чувствовать атмосферу людям часто дано после, но не в течение времени. В водовороте событий живёшь иллюзиями и мечтами прошлого. Вот бы наступил праздник! Вот бы настала свобода! Ну, настала. Пей полной грудью. Обжигает? Или праздник не по темпераменту? Слишком разгульный получился? Не о таком грезили. О, глупая русская интеллигенция; исчезнувший, вымерший слой общества. Другие слои нельзя назвать глупыми — они коллективно и не претендовали. А вот что умники по образованию и назначению оказались полными идиотами — вот это прискорбно. Ну хоть бы кто-нибудь потом в этом сознался, хотя бы годы спустя… Нет, гордыня. Что та же глупость, только уже ядовитая.

Мечтали, звали, зазывали Революцию . Профессора и генералы, инженеры и офицеры, врачи и учителя. Потом некоторые из них, некоторые из уцелевших, способные к записи своих мыслей, всё анализировали: мол, это потому так кроваво вышло, что…

И ни у одного — мне встретить так и не посчастливилось до сих пор — глубокого и смиренного личного раскаяния. Ни у одного: ни у Деникина, ни у Бердяева, ни у Цветаевой. Я о тех в первую очередь вспоминаю, кто поначалу приветствовал революцию, а после сопротивлялся ей или скорбел о потерянном. Про планомерных разрушителях — Милюковых с Родзянками, Гучковых с Керенскими — и говорить не хочется. А у осознавших гибельность переворотов — анализы, вздохи, анафемы. И ни одного вопля к Небу из глубины своего сердца: Господи, это ведь и я, лично, виноват. И я, как мимо бежавшая мышка, хвостиком махнул; я приложил своё усилие; и вот жизнь, которой можно было быть недовольной, видеть ложь правительства и неправильность решений, но которая одна только имела право называться жизнью — эта жизнь рухнула. Открылись лагеря с колючей проволокой, полились реки крови. Прости!

Попался мне на днях другой дневник, одной московской гимназистки: запись о Пасхе 17-го года. Грустит, что пасхальные каникулы заканчиваются. Вспоминает, чем разговлялись за пасхальным столом. Я названия иных блюд и не знаю; семья хорошо поела, вкусно. Но главное — искренняя радость детей. Восторг во время Крестного хода, фонарики в руках. У младшей сестры всё время огонёк гас, и старшая заботливо его поправляла. И батюшка седой и старенький, обнял девочек, что почему-то их особенно растрогало. А ведь эта была их последняя Пасха в ещё не расстаявшем воздухе уходящей России.

Крестный ход на Пасху в селе Лукьяново . 1917 год.

А в 2017 году Пасха нам дана холодная. Ночь почти морозная. А днём, в Светлый воскресный день, вовсе повалил снег с дождём, и шквальный ветер закружил воду над землёй. Звонил знакомый священник из Севастополя, сказал, что и у них ветер, зато под ярко синим небом. Всё в солнце. Море сверкает. Нет, мы знаем, плохой погоды нет. Погода, как и всё на свете — это язык, речь. В данном случае — язык сфер. Бодрящий или баюкающий, или ещё какой. Что-то говорящий.

Людей, пришедших в этом году на Крестный ход, было процентов на 20 меньше, чем в прошлом году. Зато на основных постовых службах, по нашим наблюдениям, прихожан было несколько больше, процентов на 10.

В этом году началась реставрация звонницы: мы рисковали, медля далее, потерять её. Приход от безвыходности поднатужился, так и не дождавшись ни копейки помощи. И это хорошо: имеем такой вид, какой способны сами себе придать. И потом: мы тоже, помня наше учение, милости хотим, а не жертвы…

На галерее верхнего храма установили маленькую переносную звонницу и голосами её колоколов сопровождали Крестный ход. Не гулкий и властный, но скромный, этакий детский вышел звон. И огненная река свечей и фонариков, и светлых лиц; а впереди кресты, хоругви.

На богослужении были, в основном, молящиеся и причащающиеся люди: попавших в церковь в первый раз и с любопытством смотревших на то, что происходит, оказалось совсем немного. Уже какой год такая расстановка заполняющих храм людей говорит о всё более отчётливом переходе количества в качество: во Христа крестившиеся становятся воцерковлёнными. Евангелие от Иоанна читалось на понятных для предстоящих языках, то есть на церковнославянском и русском; а также на трёх, использованных Понтием Пилатом — еврейском, греческом, римском. К современным же европейским мы применили в этом году психолого-лингвистические санкции…

В храме была установлена небольшая пещера, изображающая «гроб нов», в котором был положен снятый со Креста Господь Иисус Христос. Гроб представляет собой пещеру после Воскресения: Господа Христа в ней уже нет, а стоит ангел над тем местом, «идеже положили Его», и возвещает нам, ученикам Христовым, благую весть о победе Сына Божия над смертью.

На дворе храма всем желающим, выходящим после службы на морозный апрельский воздух, была предложена трапеза: чай, куличи, яйца. А в трапезной Воскресной школы родители, ученики и церковные работники — те, которые заранее договорились между собой и порепетировали — неожиданно для остальных вдруг начали беседовать друг с другом стихами и петь песни под гитары и без, и рассказывать о разных случаях; таких, что помогли кому-то найти смысл жизни, разбудить задремавшую совесть, заметить ближнего в беде… Слушаешь и думаешь: как много в судьбе минут, которые нельзя забывать.

Господи, дай сердцу талант сочувствия — постараемся пустить его в оборот. А голове — среди всех непогод и погод — тихую ясность. Постараемся беречь эту ясность памятью о Тебе. Будет не получаться. А мы будем упорствовать.

Преображенский храм села Большие Вязёмы Звенигородского уезда Московской губернии в 1917-м, Одинцовского района Московской области в 2017-м.

О чем писали газеты в 1917 году

Прошло меньше месяца с отречения императора Николая II от престола. На улицах по-прежнему были толпы, но уже охваченные не политической, а «покупательной» лихорадкой. Мука, яйца и сахар вернулись на прилавки. По-прежнему отсутствовали только молочные продукты. Пресса оптимистично писала «о куличе в каждом доме» и давала советы по окраске яиц. Об этих и других новостях в преддверии Пасхи 1917 года — в совместной рубрике «Ъ» и проекта «1917. Свободная история».

«Раннее утро»: Пасха без пасхи Общество кондитеров-фабрикантов на последнем заседании постановило ввиду недостатка муки и других необходимых продуктов не выпекать к предстоящей Пасхе куличей.

При особом мнении остался член о-ва Соловьев, который по поводу этого постановления сделал мотивированное заявление. В этом заявлении г. Соловьев доказывает, что 15 000–17 000 пудов муки и 6000–8000 пуд. масла и сахара дадут возможность каждому москвичу иметь кулич в ½-¾ фунта.

«Русское слово»: старообрядцы верят в республику Вчера в помещении биржи на Ильинке состоялось собрание старообрядцев всех согласий. Обсуждались вопросы переживаемых событий. Большинство ораторов высказалось за установление в России республики. Председательствовавший в собрании Рябушинский говорил, что старообрядцы должны желать такой формы правления, которая даст религиозную свободу.

Читать еще:  Когда ишачья пасха

Религиозную свободу, по мнению Рябушинского, может дать только республика, так как при конституционной монархии господствующая религия будет угнетать старообрядчество. Рябушинский, между прочим, высказывал пожелание, чтобы Учредительное собрание было созвано в Москве.

Кинолента «Темная Россия» со звездой Элис Брейди в главной роли закончена и готова к прокату, фильм повествует о жестокости и притеснениях самодержавия.

«Журнал для женщин»: окраска пасхальных яиц В сущности говоря, по преданию, яйца должны быть все красными, но теперь от этого правила отступили и яйца окрашиваются во всевозможные цвета, подчас даже придумывают для них самые замысловатые и вычурные рисунки.

Очень красивыми выходят яйца при окраске их всевозможными разноцветными тряпочками. Таким образом можно окрасить не только куриные яйца, но также и деревянные. Для этого из старых никуда не годных лоскутков, предпочтительно шелковых, выдергиваются нитки и ими обкладывается яйца; затем завертывают в чистенькую тряпочку, хорошенько перевязывают белыми нитками и опускают яйцо в кастрюльку или чугунок с горячей водой, куда прибавляют немного уксуса и кипятят минуты три, причем надо следить, чтобы яйца были все покрыты водой, затем вынимают из воды и снимают с них тряпочку и разноцветные нитки. Окрашенное таким способом яйцо имеет очень красивый пестрый цвет.

«Коммерсантъ»: яйца идут в обход Москвы Вчера на яичной бирже установлены оптовые цены на яйца. Цены эти выражаются в следующем: Киевские в пути без гарантии срока прибытия — 190 руб. за ящик; те же яйца наличный товар — 195 руб. за ящик.

Поступление яиц в Москву очень слабое, далеко уступает прошлогодним поступлениям в это же время. Такое положение яичного рынка в Москве объясняется тем, что яйца направляются мимо Москвы в Петроград, где цены на них стоят более высокие, чем в Москве.

«Раннее утро»: куропатки, рябчики, зайцы и куски оленины на Охотном Мы готовимся встретить первую Пасху, украшением которой будет не синий цвет подснежников, а красный — свободы. Но политическая свобода — одно, а свобода от старых предрассудков и отживших традиций, оказывается, — другое.

По крайней мере, на улицах Москвы в эти предпраздничные дни мы видим ту же «покупательную» лихорадку, ту же раздраженную и утомленную ненужными хлопотами толпу Первое, что бросается в глаза в Охотном, — это обилие мяса, дичи и, пожалуй, зелени. Вид мясных лавок с тушами сибирского мяса, куски оленины — на прилавках, подвешенные за лапки зайцы, белые куропатки и рябчики заставляют с недоумением думать о том «призраке голода», которым нам угрожает война.

«Петроградская газета»: официанты не хотят получать «на чай» На товарищеском собрании ресторанных служащих и официантов поднят был между прочими вопрос о совершенном уничтожении обычая получать от посетителей ресторанов и трактиров деньги «на чай». Предложение это встретило ряд возражений. Между прочим, один из ораторов сослался в этом случае на Францию. После непродолжительных дебатов постановлено:

«Обратиться к Временному правительству с просьбою обязать владельцев ресторанов, гостиниц и трактиров платить своим служащим и официантам жалованье, достаточное для существования, с тем чтобы обычай получения от публики денег “на чай” был совершенно уничтожен».

«Петроградский листок»: рестораны без хлеба Почти все рестораны очутились без хлеба. Посетителям обед предлагается только со своим хлебом. Рестораторы предполагают ввести такой порядок.

Лицам, изо дня в день столующимся у них, предложено будет для получения хлеба предъявлять свои карточки на получение хлеба.

В свою очередь, рестораторы будут забирать муку на хлеб из некоторых лавок и продавать ее под карточный отчет по мере предъявления посетителями при завтраках, обедах и ужинах. В данном случае рестораторы становятся на путь, выработанный в других странах.

Из журнала «Огонек»: Княжна Софья Николаевна Васильчикова — первая женщина, «осмелившаяся» обратиться к бывшей царице Александре Федоровне с советом и упреком за пагубное вмешательство в управление страной.

«Петроградская газета»: праздники затянулись России нужна наибольшая продуктивность в работе. А у нас 95 праздничных дней. Во всей Европе — не больше 62. Гласный г. Нижегородцев на этом основании просил думу, не признает ли она возможным просить председателя совета министров об издании закона, нормирующего праздники.

Pathe news: массовая демонстрация Женской земледельческой армии

«Русские ведомости»: хлебная монополия Новая народная власть в лице продовольственного вопроса приняла от старого режима исключительно тяжелое наследство. Пусты зернохранилища и железнодорожные склады, ничтожны армейские и городские запасы, и весенняя распутица крайне отягощает подвоз. При этих условиях неудивительно, что Временное правительство с первых же шагов своей деятельности принимает ряд решительных мер в области продовольственного дела.

Отныне наибольшая масса производимого страной хлеба объявляется государственной собственностью, и хозяин, его произведший, остается только ответственным его хранителем, обязанным сдать хранимые им государственные хлеба местным комитетам. Со своей стороны государство обязуется принять и оплатить всякое количество хлебов, поступающих ему, согласно опубликованным правилам.

Пасха до революции и в СССР: уникальные воспоминания и свидетельства

Кекс «Весенний» вместо греческой бабы

06.04.2018 в 13:43, просмотров: 4579

Для жителя дореволюционной России Пасха была одним из главных праздников года — наравне с Рождеством и, пожалуй, важнее Нового года. После отделения церкви от государства праздник Светлого Христова Воскресенья попал в опалу, однако народ так просто не отказался от своих принципов — уцелела Пасха и в СССР. «МК» вспомнил, как праздновали религиозный праздник в атеистическом государстве.

В церковном государстве были свои плюсы — как свидетельствуют современники, вся Страстная неделя в дореволюционной России была нерабочей: людям давали время спокойно помолиться, обратиться мыслями к Христу и как подобает подготовить к празднику. Если обратиться в воспоминаниям москвичей рубежа XIX-XX веков, видно — город жил особенной жизнью, наполненной ожиданием.

«В шесть часов прекратилось трамвайное движение, и постоянно раздражающий гул города, достигший особенного напряжения в предпраздничные дни, стал понемногу уменьшаться, и к восьми вечера Москва совсем затихла. Поредела толпа, потемнели и опустели магазины, куда-то исчезли извозчики, затихли гудки автомобилей, и непривычная странно-величавая тишина опустилась над столицей. Часа два длилось это торжественное молчание, почти ничем не нарушаемое, ничем не тревожимое. Только после десяти на опустелых, притихших улицах начали показываться пешеходы, опять замелькали извозчики, и к одиннадцати часам огромные шумные толпы людей потянулись к темному Кремлю», – цитируют описание Пасхи очевидцами бытописатели Владимир Руга и Андрей Кокорев, говоря о столичном вечере 1913 года.

Поскольку в царской Москве Кремль ещё не превратили в режимное предприятие, и войти туда мог любой желающий, большинство горожан предпочитало отправиться слушать пасхальный благовест именно туда. Как свидетельствуют воспоминания современников, сильнее всего детей огорчало, что не всех брали на Соборную площадь — маленькие оставались дома ждать родителей к пасхальному столу. Вот как, например, писала о Пасхе своего детства в конце 1890-х годов мемуарист Анастасия Цветаева, сестра поэтессы:

«Во дворе раздавались голоса и шаги, и мы, забыв запрет, сон, всё, – кидались навстречу объятьям, пасхе, куличу и подаркам. Бледным золотом апрельских лучей наводненная зала, парадно накрыт стол, треугольник (как елка!) творожной пасхи, боярскими шапками (бобрового меха!) куличи, горшки гиацинтов, густо пахнущих, как только сирень умеет, и таких невероятных окрасок, точно их феерическая розовость, фиолетовость, голубизна. Ярмарочное цветение крашеных яиц, и огромный, сердоликом (чуть малиновее) окорок ветчины.

Как горели лбы (тайком, нагнувшись под стол, о них разбиваемых крутых яиц), как пряно пахло от ломтей кулича, как пачкались в выковыривании изюминок и цукатов пальцы и как, противной горой, наваливалось пресыщение, когда крошка самого вкусного отказывалась лезть в рот! Каплями янтаря и рубина остатки вин в отставленных рюмках! Новые яйца: стеклянные, каменные, фарфоровые – не считая бренности шоколадных, сахарных».

Посколько людей, не державших Великий пост, в дореволюционной России можно было пересчитать по пальцам, мясные деликатесы — окорок, – подавали к столу обязательно: разговеться со вкусом. Как и церковное вино — кагор, — которое наливали даже детям, разбавив водой. Заблаговременно готовились к празднику все столичные магазины — если сегодня москвичи сетуют на подорожание яиц в пасхальную неделю, то раньше в цене мог подскочить и окорок, и творог, и уже готовые продукты. Кстати — несмотря на привычку апологетов старого строя посетовать, что, мол, вот бабушки-то сами пекли! – количество продаж готовых, на заказ, куличей и творожных пасх, в начале ХХ века были впечатляющим. О них вспоминает, кроме прочих, Иван Шмелёв в своем «Лете Господнем», которое уже считается энциклопедией праздников дореволюционной России.

«Скоро Пасха! Принесли из амбара «паука», круглую щетку на шестике, — обметать потолки для Пасхи. У Егорова в магазине сняли с окна коробки и поставили карусель с яичками. Я подолгу любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно за другим, как сон. На золотых колечках, на алых ленточках. Сахарные, атласные…

В булочных — белые колпачки на окнах с буковками — X. В. Даже и наш Воронин, у которого «крысы в квашне ночуют», и тот выставил грязную картонку: «принимаются заказы на куличи и пасхи и греческие бабы»! Бабы. И почему-то греческие!».

Загадочная «греческая баба» – забытый со временем пасхальный пирог. Греческая — с добавлением толченого миндаля и лимонной цедры. «МК» заглянул в поваренную книгу Елены Молоховец и выяснил рецепт (кстати, баб там более двух десятков!):

«¼ гарнца (гарнец = 3,2 литра — прим. «МК») молока вскипятить, заварить им ½ гарнца муки, мешая шибко до гладкости, накрыть, пусть постоит так с ½ часа; когда остынет, положить 60 желтков, ¾ стакана самых лучших густых дрожжей, ¾ стакана растопленного теплого масла, муки еще 4½ стакана и сахара 1 стакан, разбить лопаткой как можно лучше, положить 15 сбитых белков, размешать, дать подняться, выбить опять лопаткой, наполнить ¼ формы, намазанной маслом, и обсыпанной сухарями; когда тесто поднимется, так что наполнит ¾ формы, вставить как можно осторожнее в горячую печь на 1 час. В эту бабу можно положить 3 золотника (золотник = 4,2 грамма — прим. «МК») шафрана, сперва его высушить, мелко растереть ножом, всыпать в молоко, на котором растворить бабу».

Трудно представить, когда обычной современной хозяйке потребуется готовить блюдо из 60 желтков. Но если пересчитать пропорции, может, что получится?

«Весенний» кекс и творожная масса

После революции 1917 года православным пришлось несладко: один из первых декретов советской власти — об отделении церкви от государства и школы от церкви — привёл к тому, что религия была вынесена на околицу жизни. Позднее, в 1920-е годы, религия оказалась и вовсе вне закона: велась настолько радикальная борьба с церковью, что молодежь не было нужды уговаривать — они и не стремились в храм, напротив, с удовольствием принимали участие в сожжении икон. А вот те, кто продолжал ходить на Всенощную, оказывались под наблюдением: если попался, могли и с работы выгнать, и из комсомола исключить, и всей семье гарантировать неприятности. Ради того, чтобы наставить советского человека на путь истиный, светский, придумывали свои, особые праздники — например, Красную (или комсомольскую) пасху.

Правда, традиция не прижилась. Хоть СССР официально считался государством атеистическим — полностью искоренить главный религиозный праздник не удалось: всё вернулось на круги своя после войны.

– При Хрущеве запрет праздновать Пасху активизировался — борьба с религиозными пережитками вновь заиграла в полную силу. Стали следить, кто придёт на службу в те храмы, которые все еще открыты. Тех, кто «засветился» на крестном ходу, брали на учет. Однако в целом народ стал более религиозным — повлияла война, люди вернулись совсем с другим настроем, уже без воинствующего атеизма, – рассказал «МК» историк Александр Васькин. –Уже при Брежневе празднование Пасхи преследовать перестали: вспомним, что Ильич любил целоваться, а ведь это пасхальная традиция! По-своему, правда, готовилось к Пасхе центральное телевидение: программу составляли так, чтобы любой ценой отвлечь народ от идеи пойти на крёстный ход — все-таки телевизор был главным украшением праздничного стола! Но всё равно переманить к телевизору всех не удавалось. Кстати, был забавный случай — в 1973 году Пасху специально сделали рабочим днем. Выходной перенесли на понедельник. Тогда в народе родился неприличный стишок:

Спасибо партии родной за любовь и ласку,

Отобрали выходной — об***али Пасху!

По словам Васькина, тогда же — в 1970-х годах – московская промышленность наладила производство куличей: хотя их корректно называли кексами «Весенними», все всё прекрасно понимали. Тогда же появилась на прилавках творожная масса с изюмом — аналог классической сырной пасхи.

— Дома изобретали формы для куличей: например, хорошо подходили консервные банки от болгарских томатов. Многие собирали шелуху от лука, чтобы красить в ней яйца, причём начинали ещё в январе. Цвет получался разным, в зависимости от насыщенности отвара: оранжевые яйца, красные, коричневые. Везло тем, у кого был в семье художник: тогда яйца расписывали по-настоящему! Московские старушки знали, какие храмы открыты, и устремлялись туда — светить куличи и крашенки. А вот окорок — обязательный элемент разговления после Великого поста — пропал. Это всё-таки был дефицит, продуктов не было, и окорок — только если в банке удастся достать, консервированный. Поэтому для семейного бюджета Пасха была довольно экономным праздником. Да и вообще советская Пасха была вполне к месту: получалась триада праздников — 8 марта, потом Пасха, потом Первомай. Так что её отмечали, несмотря ни на что, а уж чем ближе к концу советской эпохи, тем меньше внимания уделялось борьбе с ней.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector